Яков Румянцев – День, когда музыка соврала (страница 2)

— Миша, почему ты опять ничего не съел? — недовольный мамин голос настиг меня уже в дверях комнаты.

— Да мам! Я терпеть не могу эту кашу, ты же знаешь.

— Я что, зря старалась? Я всё утро тут кручусь ради вас!

— Так зачем ты каждое утро варишь именно её?

— Ну, ты скажи, что тебе приготовить.

— Я тебе каждый божий день говорю: не надо варить мне манную кашу!

— Ой, ну ладно тебе, давай хоть ложечку. Каша нежнейшая! Не иди на уроки с пустым желудком, — маман решительно зашла в комнату. В руке она держала ложку с манной массой, которая зависла надо мной, как бомбардировщик перед сбросом груза.

Пока я набирал в легкие воздуха, чтобы разразиться очередной пламенной речью о вреде манки для неокрепшего мужского организма, мама каким-то непостижимым, отточенным годами трюком умудрилась впихнуть в меня целых пять ложек. Против этой материнской магии физика была бессильна.

— Мишка, ты оделся? — донеслось из гостиной от бабушки.

— Да! — крикнул я, поспешно натягивая пиджак и пытаясь проскочить в прихожую.

— Ну и куда ты намылился? А ну покажись, дай хоть поглядеть на тебя!

Так начиналось абсолютно каждое наше утро: бабушка с дедушкой вели неспешные светские беседы в гостиной, пока мама, как белка в колесе с реактивным двигателем, металась между кухней и всеми нами — разносила завтраки и попутно пыталась удержать на месте мелкую сестренку Вику. Временами дом взрывался смехом, но чаще царил управляемый хаос. И только дедушка, невозмутимый как гранитная скала, упорно игнорировал суматоху, глядя в телевизор и размеренно отстукивая пальцами по подлокотнику кресла какой-то свой внутренний ритм.

Разумеется, бабушка своего добилась. Пришлось явить себя миру, выйдя на середину гостиной. На секунду все замерли, как в детской игре «Море волнуется раз». Даже Вика на своем любимом коричневом пуфике перестала расчесывать кудри и застыла с зеркальцем в руке.

А посмотреть было на что. Я стоял посреди комнаты в новеньком полосатом костюме и туфлях с тупыми носами, чувствуя себя как минимум Аль Капоне, собравшимся на важную стрелку с конкурентами.

— Ой, ну красавец же! — всплеснула руками бабушка, поправляя очки. — Все девчонки твои будут. Мишка, совсем взрослый мужчина вырос!

— Бабуль… — я картинно закатил глаза. — Всё, я побежал, иначе точно опоздаю.

— Беги-беги! И цветы не забудь!

В прихожей перед самым выходом во рту каким-то мистическим образом материализовалась шестая ложка манки. Схватив праздничный веник для Валентины Ивановны, я наконец-то вырвался на свободу.

На улице утро уже не казалось таким беспросветным. Нежные лучи майского солнца плавно скользили по верхушкам деревьев — да, я знаю пару красивых метафор и словечек. Прохладный ветерок приятно холодил лицо, возвращая к жизни. Мой план на день был прост и прекрасен: пережить школу, вернуться домой, залипнуть в компьютер, а вечером погонять с пацанами мяч на стадионе.

План-ураган, если бы не одна маленькая преграда — шесть бесконечных, смертельно скучных уроков.

В школе мой гангстерский прикид ожидаемо потерпел фиаско. Друзья от души постебались над моим пафосным видом, поскольку три четверти одиннадцатого класса явились в джинсах и мятых футболках. Впрочем, на русском языке мы знатно повеселились всем кабинетом, и я уже было решил, что фортуна повернулась ко мне лицом. Но на истории надежды разбились о суровую реальность.

Нашу историю вела Раиса Васильевна — женщина с характером заправского сталевара и взглядом, способным плавить чугун. Она почему-то с самого начала разглядела во мне скрытого гения. Видела во мне эдакий необработанный уголек, готовый вот-вот превратиться в сверкающий бриллиант. Мои троечные успехи по её предмету шли вразрез с этой великой теорией, и мои выпускные тройки по истории были для неё личной трагедией уровня отмены пенсий. В общем, в этот раз меня вызвали к доске, и я в очередной раз доказал Раисе Васильевне, что углю суждено остаться углем.

Следом была алгебра. На ней не понимал происходящего вообще никто, включая, кажется, саму классную доску. Учительница под занавес года решила вколотить в наши головы логарифмы, но классу было откровенно фиолетово. Все ловили через открытые окна дурманящие запахи наступающего лета. До нас лишь далеким фоном доносились её трагические пророчества о приближающихся выпускных экзаменах.

Кажется, единственным адекватным взрослым в этой школе сегодня была информатичка. Зайдя в класс, Любовь Георгиевна окинула нас понимающим взглядом и предложила сделку: мы просто тихо сидим и занимаемся своими делами, а она нас не трогает. В этот момент она стала для нас самой любимой женщиной на планете.

Но самое интересное событие этого дня — событие, которое я запомню на всю жизнь, — ждало меня на уроке музыки.

Я возвращался из столовой вместе с Лешкой Скворцовым, когда в коридоре у кабинета музыки заметил его. Рядом с нашим учителем, Аристархом Викторовичем, стоял странный тип.

Аристарх выглядел, как всегда, безупречно: тонкая водолазка, легкая небрежность в прическе, взгляд человека, который только что закончил сводить сложный трек. Но стоявший рядом с ним незнакомец… это был живой рок-н-ролл. Темная кофейная рубашка с расстегнутым воротом, в прорези которой болтались темные очки, легкая кожанка поверх, потертые джинсы и кроссовки, видавшие виды. Он выглядел как гастролер, который перепутал зал ожидания аэропорта с учительской.

Мы буркнули «здравствуйте» и шмыгнули в кабинет. Я сел за первую парту — место, которое в обычные дни проклинал, но сегодня оно стало моим персональным «центром прослушки». Аристарх Викторович, наш образец педагогической добродетели, дружил с этим типом? У меня в голове это никак не укладывалось. Уши сами собой превратились в локаторы.

— Гриш, посиди с ними один урок! Мне позарез нужно в «РайОНО», программу сдать. Пожалуйста! — Аристарх быстро жестикулировал, словно ловил невидимые частоты.

— О-о-о, опять твои темные делишки, — прищурился незнакомец.

— Да нет там ничего темного! Просто подменишь меня. Пожалуйста.

— Я не люблю детей, о чем ты? Да и они меня не любят.

— Ну… просто поставишь им пластинку. Пусть слушают. Прозвенит — отпустишь всех, и всё.

— Кого я им поставлю? — Григорий искренне поморщился.

— Там есть классика. Бах, Моцарт…

— Ты хочешь моей смерти? — Грэг даже передернулся. — Я понимаю, что в этой школе истязают детей, но меня-то за что?

— Что? — Аристарх вскинул бровь. — Ой, да ты же у нас светоч музыкальной эрудиции! Когда мы напивались, ты постоянно попрекал меня неточностью биографий. Или тем, что я не чувствую искусства. А теперь что, мои сэмплы для лоу-фай хауса — это «синусоиды для пенсионеров»? Ты мне должен, старик.

— Ага, пошли удары ниже пояса! — рассмеялся Григорий. — Прямо ножом по сердцу, мой дорогой друг. От кого-кого, а от тебя — от самого доброго человека на свете — я не ждал такой корыстности.

Аристарх внезапно понизил голос до возбужденного шепота, от которого у меня внутри всё сжалось:

— Я с ней разговаривал, Гриш. Так что теперь ты мне обязан помочь.

Григорий на секунду замер, и его ироничная маска треснула.

— Эй, ладно, ладно… — он вскинул руки, сдаваясь. — Ты глянь, как этот пылкий жеребец разошелся. Только один урок. И ни минутой больше.

— Отлично! Спасибо, Гриш! — Аристарх сгреб друга в охапку и с неожиданной силой приподнял над полом. — Черта с два, как же я рад тебя видеть! Столько лет!

Григорий, захлебываясь смехом, начал колотить учителя в плечо:

— Ну всё-всё! Хватит меня тискать, я тебе не котенок!

В его голосе звучала странная смесь веселья и какой-то щемящей нежности, как будто они и не расставались на годы, и в то же время пережили целую вечность.

— Почему бы тебе просто не отпустить их сразу? — спросил Григорий, неловко устроив подбородок на плече Аристарха.

— Да я бы с радостью, — учитель наконец опустил его на пол. — Но они же одиннадцатый класс, а орут так, будто четвертый. Директор заметит — мне конец. Тем более у них следующим уроком — литература, — Аристарх сделал особый акцент на последнем слове. — Ты с ней, кстати, уже виделся?

Григорий замолчал. Помолчал так долго, что я даже перестал дышать.

— Пока нет, — наконец выдохнул он с едва заметным смущением. — Заметил только со стороны.

Аристарх Викторович уловил реакцию друга и мягко улыбнулся. Это была не насмешка, а понимание чего-то гораздо более глубокого, чем просто неловкость. Я, притворившись, что увлеченно изучаю конспект, вытянул шею. Любопытство победило остатки благоразумия: я тихо встал из-за парты и, как заправский шпион, замер за косяком двери. Говорят, любопытной Варваре на базаре нос оторвали, но в тот момент мой нос волновал меня меньше всего.

Они стояли в коридоре, глядя друг другу в глаза. В воздухе буквально висела тайна, которую Аристарх разделял со своим непутевым другом.

— Когда увидишься? — добросердечно спросил учитель.

— Хочу сделать сюрприз. Вроде американской стриптизерши, знаешь? Выскочить из торта в самый разгар банкета, — Грэг попытался вернуть себе привычный развязный тон, но голос на долю секунды дрогнул.

— М-да, ты никогда не изменишься, — вздохнул Аристарх. — И что она в тебе нашла тогда... Впрочем, Гриш, ты ведь в курсе, что у нее давно своя жизнь? Муж, дочь. Не обольщайся слишком сильно.