Яков Румянцев – День, когда музыка соврала (страница 3)
Грэг ответил мгновенно, с той самой дерзкой полуулыбкой, за которой удобно прятаться:
— Муж — не стенка, подвинется.
Но Аристарх не купился на эту браваду.
— Не делай глупостей, Гриш. Она и так хлебнула сполна. Сколько тебя не было? Пять лет? Семь?
Грэг слегка причмокнул, пряча глаза, и глухо выдохнул:
— Восемь.
— Восемь... — повторил Аристарх. — Для нее первые два года были целой вечностью. Думаю, ты и сам это понимаешь.
Наступила тишина. Грэг замер, уставившись в пол. Весь его напускной лоск бунтаря осыпался, как старая штукатурка. В глазах мелькнула тень такого сомнения и вины, что мне за дверью стало не по себе. Казалось, он прямо сейчас прикидывает в уме все эти три тысячи дней своего отсутствия.
— Я ничего не сделаю, — наконец произнес он, не поднимая глаз. — Прошло восемь лет. Она меня давно забыла, Аристарх. Если бы я даже хотел что-то изменить... у меня бы просто не вышло.
Аристарх Викторович посмотрел на друга с недоверием — он явно пытался понять, верит ли Грэг в то, что говорит.
— Ладно, — наконец произнес учитель. — Тогда я предупрежу этих бандитов и побежал.
— Давай. А мне нужно сделать один звонок.
Аристарх решительно зашел в класс.
— Так, тишина! Одиннадцатый «Б»! — его голос, обычно мягкий, сейчас прозвучал властно. — Мне нужно срочно уехать по делам. Сегодня урок у вас проведет настоящий музыкант — Григорий Игоревич. Прошу вас: не орать, вести себя как люди и слушаться его.
— Кажется, урок обещает быть нескучным, — раздался ехидный голос Матвея с третьей парты.
— Матвей, прекрати! — отрезал Аристарх. — Я могу на вас положиться?
— Да, Аристарх Викторович, не волнуйтесь. Вы же знаете, мы тише воды, ниже травы...
Учитель прикусил губу. Он бросил взгляд в коридор, где Грэг расхаживал у окна, прижав телефон к уху. Он что-то высматривал на школьном дворе, пока слушал гудки.
— Я не за него беспокоюсь... — прошептал Аристарх.
Он посмотрел на нас, и в его глазах я прочитал странную смесь тревоги и азарта. Было ясно: он волнуется за нас гораздо больше, чем за своего друга. И это было логично. Наш класс мог за пять минут довести святого до истерики, превратив любой урок в филиал сумасшедшего дома.
Аристарх быстро схватил портфель, кивнул нам и выбежал из кабинета. Но уже из коридора до нас донесся его голос:
— Грэг, звонок прозвенел! Смотри мне, не сделай с ними чего-нибудь!
— Иди уже, просветитель! — донеслось в ответ вальяжное и наглое. — Вечером встретимся. Не зря же я приехал.
— В последний раз, когда мы с тобой пили, приехала скорая... — напомнил Аристарх уже откуда-то с лестницы.
— Исчезни! — хохотнул наш новый «учитель». — На меня возложена величайшая миссия по окультуриванию молодежи. Начинаю сеанс магии!
Глава 2
Пока класс, будто разозлённый пчелиный рой, продолжал свой бессмысленный гул, в дверном проёме вдруг показалась лохматая голова Григория Игоревича. Он прищурился, оглядел нас — и в ту же секунду, словно по невидимому щелчку дирижёрской палочки, весь шум утих. Видимо, расчёска не входила в его утренние планы: причёска напоминала гнездо удивительно ленивой вороны. Но за этим бардаком угадывалась добродушная, немного наивная натура.
Словно фокусник, демонстрирующий коронный номер, он вынырнул в полный рост, фамильярно перекрестился на воображаемую икону и, с видом победителя, прошагал в класс, окидывая нас насмешливым взглядом.
— Ну, здравствуйте, детишки, — прозвучало неторопливо.
Класс автоматически встал. — Садитесь, садитесь, — помедлил он, усмехнувшись.
Григорий Игоревич сделал пару неуверенных шагов, похожих на пингвина на льдине, постоял, будто пытаясь понять, в каком он вообще помещении, и подошёл к столу. С видом исследователя, рассматривающего экзотическое животное, он принялся осматривать учительский хаос. По его лицу было видно одно: «Какого чёрта я здесь делаю?!» Сцена была комедийной до невозможности — он покопался в одной стопке тетрадей, словно ищет философский камень, затем перетряс стопку пластинок, будто надеясь обнаружить там карту сокровищ.
— Что за бардак? — вдруг возмутился он.
Забавно это слышать, учитывая, что у Аристарха Викторовича на столе всё обычно в идеальном порядке: тетради по полкам, пластинки — по алфавиту. Мы, естественно, наблюдали, не отрывая глаз.
— Ну и что вы здесь проходите теперь? — уселся он на деревянный стул.
Класс молчал. Никто не спешил отвечать — вдруг нагрузят чем-нибудь лишним.
— Не молчите, мне и так страшно, — проговорил Григорий Игоревич с комичной надменностью.
Из последних рядов прозвучало робкое:
— Чайковского!
— Ооо, Пётр Ильич Чайковский, — потянул он, пытаясь выследить голос. — Кто-нибудь хоть что-нибудь про него знает?
Класс снова молчал.
— Глупый вопрос, — отрезал он и снова принялся копаться.
Наконец он вытащил квадратный конверт, достал пластинку, аккуратно продул её и поставил на патефон.
— Так, дети, — поднял он голову, — Чайковского тут не нашёл. У Аристарха — знатный бардак, но зато есть Сергей Васильевич Рахманинов. Он вам тоже не понравится, поэтому послушаем.
Игла заскользила, в класс влился тяжёлый звук. Григорий снова закинул ноги на стол и ушёл в телефон. Казалось бы, должно было начаться что-то похожее на урок, но подростки быстро вернулись в привычное русло.
Алена с Оксаной шушукались на последней парте, обсуждая модные новости. Матвей кидал в воздух бумажные комочки, скатывая их в потных ладонях. Лёша Скворцов уложил голову на парту и, похоже, мирно спал. Аня, Марина и Яна обсуждали нового «экспоната» у стола. И только Света — отличница с первой парты — сидела, сложив руки, и вслушивалась в музыку, ловя каждый звук.
Света была классической «зубрилой». Из тех, кого в классе тихо недолюбливают за безупречность. Светлые волосы с вечно вьющимися кончиками, голубые глаза и этот взгляд всезнайки. Если честно, она и меня подбешивала до зуда. Мы постоянно цеплялись по любому поводу. Помню, как-то на истории она при всех выдала, что я «глупый и мне пора бы повзрослеть». Скандал был знатный. Но если признаться самому себе (чего я никогда не сделал бы вслух), Света почти всегда была права. Кроме тех случаев, когда спорила со мной. Я быстро понял: в учебных предметах её не пережать, поэтому всегда старался перевести спор в «жизненное русло». Там-то я считал себя непревзойденным философом. Пожалуй, единственным её неоспоримым достоянием была фигура: тонкая талия, выразительные бедра и очень даже симпатичная грудь.
Учителя её обожали, пророчили золотую медаль и ставили в пример нашей «анархической коммуне». В конце учебного года класс окончательно ушел в разнос. Дисциплина держалась только на уроках литературы. Ксения Анатольевна могла без видимой причины вцепиться в меня когтями и не отпускать до конца урока — особенно за то, что я за все одиннадцать лет не прочитал целиком ни одной книги. А иногда она, наоборот, сама предлагала помощь, чтобы подтянуть мои хвосты. Самая непонятная женщина в моей жизни. Она была похожа на одурманенную любовницу, чье настроение менялось со скоростью падающего метеорита.
Временами Григорий Игоревич поднимал голову, оглядывая класс. Но взгляд его был пустым, скорее «протокольным». Рахманинов заканчивался, учитель заводил пластинку по новой и снова утыкался в телефон.
Мне было смертельно скучно. Паша и Артем сзади подбивали на партию в карты, но даже это не вдохновляло. Время превратилось в кисель. Я положил голову на локоть, рассматривая одноклассников и лениво поглядывая в окно.
Вдруг, спустя минут пятнадцать, Григорий Игоревич резко поднял голову. Он решительно убрал ноги со стола и подошел к распахнутому окну. Рахманинов смолк. Класс притих, почуяв перемену. За окном заливались радостными криками те, кто уже закончил уроки. Счастливчики! От свободы меня отделяло всего ничего, но этот остаток казался вечностью.
— Вам же безумно скучно, — разорвал тишину Грэг.
— Так отправьте нас домой, Григорий Игоревич! — тут же подхватил Матвей.
— Я бы с радостью, — отозвался тот, — но я обещал Аристарху Викторовичу… Тем более у вас следом литература. Чтобы вы тут окончательно не закисли, может, поговорим о чем-нибудь отвлеченном?
— Григорий Игоревич, но мы еще не закончили разбирать Иоганна Себастьяна Баха! — это Света, конечно. Кто же еще.
По классу прокатился стон. Снова она со своим отличническим рвением.
— Видимо, класс не разделяет вашего энтузиазма, — усмехнулся Грэг. — Боюсь, мадемуазель, вы в меньшинстве. Ну что ж… Раз уж у нас урок музыки, давайте обсудим: кому что реально нравится слушать?
Класс впал в ступор. Видимо, чтобы спасти нас от очередного круга Рахманинова, Матвей выдавил:
— Прогрессив-хаус.
— Что? Есть и такая музыка? — Грэг приподнял бровь. — Ну и чем же она тебя так цепляет?
Матвей немного замешкался под его взглядом.
— Ну-у… там энергия. Она заставляет двигаться.
— И как именно она тебя «заставляет»? — на лице Грэга проступила снисходительная улыбка.
— Ну, это… необъяснимо. Ритм качает, и ты просто танцуешь. Ноги сами идут.
— Понятно. Значит, прогрессив-хаус, — Грэг задумчиво кивнул. — Если я правильно себе это представляю, это когда ноги превращаются в копыта, монотонно стучащие по полу, а голова окончательно улетает в невесомость, наполняясь спасительной пустотой?