Яков Румянцев – День, когда музыка соврала (страница 4)

Матвей нахмурился. Было видно, что такое сравнение ему совсем не по душе.

— А вам тогда какая музыка нравится? — с явной ноткой возмущения бросил Матвей. — И вообще, почему вы говорите, что эта музыка плохая, если она нравится миллионам? Ее каждый день слушают миллиарды людей!

— Отличный аргумент для верующего, надеюсь, ты не атеист, — хмыкнул Грэг.

Признаюсь честно: мало кто в классе въехал в эту шутку, но, осознав ее пару секунд спустя, я улыбнулся.

— И как мне могла бы понравиться твоя музыка, — продолжил учитель, — или хотя бы как я должен понять, что это за направление, если ты не в состоянии мне объяснить ее суть?

— Так вы послушайте ее сами! Вы судите о том, чего совсем не знаете, — не унимался Матвей.

— Интересный принцип. Но, полагаю, в жизни он тебе сильно не мешает, — слова легким птичьим крылом слетели с губ нашего нового учителя.

Остроумия в этом было маловато — по крайней мере, судя по скептическим лицам моих одноклассников. Грэг же выглядел так, будто только что триумфально разгромил маленького нахала. А может, ему было просто глубоко плевать на наше мнение.

Во всяком случае, на сторону Матвея тут же встали еще несколько человек, зашумев и критикуя категоричность «залетного» учителя. У меня даже мелькнуло чувство, что многие в этот момент посчитали его обычным выскочкой, возомнившим себя слишком умным для общения с молодежью.

— Думаю, многие из вас не особо сильны в законах логики и построения аргументов, но это же не мешает вам спорить друг с другом целыми днями? Не так ли? — спокойно парировал он.

— Да с чего вы это вообще взяли?! — возмущенно бросила со своего места Света.

— Ну хотя бы потому, что вы регулярно разговариваете с друзьями, подругами, родными… например, о любви. Разве нет?

Матвей что-то неопределенно промычал в ответ.

— Большинство из вас наверняка даже уверены, что уже любили или любят прямо сейчас, — мягко улыбнулся Григорий Игоревич. — Но подумайте: так ли много вы на самом деле о ней знаете? Я не утверждаю, что знаю больше вас. Возможно, даже значительно меньше. Но когда вы рассуждаете о любви, разве вы не пытаетесь выразить свои чувства? Что для вас значит это слово? Какой смысл вы вкладываете в него в своем мире? Конечно, всех слов мира не хватит, чтобы описать это состояние, но вы все равно ищете их. Вы вкладываете в них душу. То же самое и с музыкой.

В классе повисло молчание. Я заметил, как многие отвлеклись, уставившись в пустоту — каждый думал о своем. А Григорий Игоревич, не меняя позы, продолжал сидеть на подоконнике; его проницательный взгляд вдруг перестал казаться отстраненным.

— Мне нравится рок-музыка, — тихо произнес он, глядя прямо на Матвея.

— Григорий Игоревич… — раздался голос с задних парт.

— Да? И прекратите называть меня по отчеству. Зовите просто Грэг.

— Как доктор Хаус1[1]? — тут же сострил Павлик.

— Ага. Только намного умнее, — ухмыльнулся он. — Что ты хотел спросить?

— А в какой группе вы играли? Аристарх Викторович говорил, что вы настоящий музыкант.

— Да? А Аристарх не уточнил, что по совместительству я вампир и возглавляю клан оборотней?

Наши главные школьные сплетницы — Аня, Марина и Яна — задорно захихикали.

— Вы что, смотрели «Сумерки»2[2]? — с широкой улыбкой спросила Алёна.

— Ну, грешен, не без этого.

Не знаю почему, но после этих дурацких шуток лед окончательно треснул. Класс заулыбался, и всеобщее напряжение испарилось, уступив место живому интересу.

— Грэг… — я замялся, впервые обращаясь к учителю по имени. — А почему вам нравится именно рок?

— Эх, а я-то надеялся, что вы благополучно забыли, — Грэг покачал головой. — Почти успел соскочить с темы. Ну что ж… Рок-музыка. Пожалуй, мне не хочется думать, что я просто люблю её. Приятнее осознавать, что я сам — это рок. И я могу объяснить это только самыми простыми, ненаучными словами. Рок ближе всего к моей жизни, всё, что в ней происходило и происходит, крутится вокруг него. Я говорю о тех моментах, когда в твоих собственных поступках звучит музыкальный ритм. Ни для кого не секрет, что мы выбираем музыку под стать своей душе и образу жизни. Она всегда с чем-то связана: с любовью, дружбой, безумными приключениями или личными трагедиями. Думаю, суть в том, что я следую за своей музыкой, а она буквально преследует меня. Рок — это ведь не просто грохот барабанов и визг гитар, как принято думать. Это крик души и одновременно наркотик для уставшего сердца. Объяснений может быть миллион, и все они будут верными. Но самое главное — суметь донести это до другого. И цель тут не в том, чтобы что-то доказать, а в том, чтобы сначала разобраться в самом себе.

— Но как это — музыка следует за нами? И почему она не может просто… ну, нравиться и всё? — прервала его Света.

В её голосе уже не было прежней менторской колкости. Скорее, искреннее любопытство.

— Я не говорю, что она не может просто нравиться, — Грэг тепло улыбнулся. — Я к тому, что если ты залипаешь на конкретное направление, стоит спросить себя — почему? Ведь это прямой слепок твоей души. А почему музыка преследует нас? Всё просто. Мы сами её создаем, выискиваем её отзвуки в окружающем мире. Песня — это ведь гораздо больше, чем набор звуков, запертых на виниловом диске. Каждый аккорд сам по себе может быть неказистым, но собранные вместе, они рождают симфонию. И мы накладываем её на отпечатки нашего прошлого, настоящего и будущего. Когда песня проникает под кожу, она становится твоей тенью. Она ходит за тобой повсюду.

Класс слушал его, затаив дыхание. Мы сейчас напоминали стайку диких енотов, которым вынесли какое-то невероятное угощение, и они жадно, завороженно впились в него глазами. Даже Матвей забыл про свою вечную маску недовольства и сидел, приоткрыв рот.

— Расскажите еще про рок, — тихо попросила Света.

Никто в кабинете не ожидал, что наша правильная отличница Света спросит про рок-н-ролл. Кажется, в этот момент школьные часы над доской на секунду замерли от удивления.

— Честно говоря, мне и самому трудно подобрать правильные слова, — признался Грэг, помолчав. — Но эта музыка — всё, что у меня есть. Без этого звукового сопровождения моя жизнь была бы бесцветной пресной кашей. Рок заставляет меня дышать, чувствовать, задумываться над тем, насколько всё в этом мире бренно. За каждым гитарным запилом стоит живая эмоция, которую кто-то когда-то перестрадал, и совершенно неважно, в каких трущобах или на каких стадионах это писалось. Главное — рок живет. Из-за него я совершал самые глупые, самые романтичные и безумные поступки в своей жизни. Под хорошую музыку делать глупости куда веселее. И, что самое главное… весь мой рок так или иначе связан с моей любимой женщиной.

Он на секунду замолчал, и эта пауза вышла тяжеловатой...

— Но я не призываю вас всех поголовно косухи натягивать, — Грэг тряхнул головой, разгоняя нахлынувшие мысли. — Слушайте что хотите. Главное — умейте объяснить себе, что именно вы чувствуете, когда играет музыка. Ну что, парень, — Грэг прищурился, глядя на Матвея, — я ответил на твой вопрос?

— Кхм… — Матвей слегка поперхнулся, явно не ожидая такого прямого обращения. — Да. Пожалуй, да.

Грэг перевел взгляд на меня и тепло улыбнулся. Я сидел с совершенно обалдевшим видом, раздавленный не столько его словами, сколько той колоссальной искренней энергией, которую он излучал. Он казался абсолютно распахнутым, но за этой открытостью я физически чувствовал тайну. Какую-то запрятанную глубоко внутри боль.

Это было странно. Я ведь никогда раньше не задумывался о том, какую роль музыка играет в нашей жизни. Но пока Грэг говорил, я лихорадочно перебирал в голове собственные воспоминания и понимал: черт возьми, а ведь он абсолютно прав.

В памяти мгновенно всплыл один день. Нас со Светой тогда отпустили с физкультуры, и мы сидели вдвоем в пустой рекреации. Болтали обо всем на свете и бесконечно смеялись. Если честно, именно тогда мне впервые подумалось, какая у нее невероятно милая улыбка и как приятно её смешить. А потом, уже дома, я раз за разом включал в наушниках одну и ту же песню и представлял, как мы сидим со Светой под огромным звездным небом, и наши слова свободно перетекают друг в друга, словно красивая игра. В те минуты мне до дрожи хотелось просто обнять ее и поцеловать.

Оказывается, Грэг прав. Доставая эти мысленные фотографии из пыльного сейфа памяти, я всё больше убеждался: музыка оставляет на нашей жизни гораздо более глубокие отпечатки, чем мы привыкли думать.

Я видел наш класс таким впервые за все одиннадцать лет. Мы все, не отрываясь, смотрели на Грэга горящими глазами, внезапно погрузившись в размышления о самых простых, но важных вещах. За эти годы случались дискуссии, бывало весело, но сейчас в кабинете разлился какой-то совершенно особый, ни на что не похожий аромат переплетающихся эмоций и тишины.

— А расскажите о женщине, которую вы любите, — вдруг спросила Оксана.

Грэг театрально схватился за сердце:

— Ах вы бесчувственные! По самому больному бьете. Так и знал, что живым я отсюда не выберусь. Все вы, женщины, коварные создания!

— Ну расскажите!.. — дружно зашумел класс.

— Да чтоб я еще хоть раз согласился подменить вашего непутевого Аристарха! Ни за что!

— Просто вы кажетесь умным, но при этом жутко беззаботным, — вдруг громко выпалила Света, прервав его шутливые причитания. — Ведете себя так, будто вам на всех плевать. Вот и интересно, какая женщина смогла вас зацепить. Ведь с ней вы наверняка становитесь совсем другим.