Яков Пикин – Три огурца на красном заднике (страница 9)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
(культурная)
ГЛАВА ПЕРВАЯ
– Мажем, ты проснёшься? – Спросил меня Хомяков, закрывая форточку, из которой с утра доносились здравицы в честь 70- й годовщины революции вперемешку с народными песнями.
Я потянулся, оглядевшись. Вся его конура была заставлена отечественной, будто казённой мебелью. В левом, дальнем от меня, углу стоял шифоньер с кинескопом на нём, рядом тумбочка с магнитофоном «Яуза 207». Напротив тумбочки примостился Мишкин диван-книжка, слева от него возле окна стояло кресло, на котором сидел я. Слева от меня пещерился стол, в недрах которого лежали методички и школьные тетради, пара журналов «Советский экран», учебник в обложке из полиэтилена с торчащим из него жестяным транспортиром и открыткой «С 8-м марта!». У самого края пылились огрызки карандашей и половинки сломанной ручки.
Разложенные на столе армейские снимки, вперемешку с вырезками из «Советского экрана», запиской сколько в этом месяце было израсходовано киловатт электроэнергии и чёрно –белой фотографией группы «Кисс», прижимал лист толстого оргстекла. На краю стола, покаянно опустив голову, пылилась чёрная настольная лампа. Снизу её основание пытался лизнуть вампир американской сцены Джин Симмонс. Озаряемые солнечными бликами, бесились на стене ведьмаки и чёрточки русских обоев.
Напротив меня возле дивана геометрился самый обычный табурет, на котором уместились бидон с пивом, два стакана, вобла на газете, пачка «Явы» и бензиновая зажигалка. Под табуретными ножками, вдали суеты и ног, устроились любезно выданные мне Мишкой домашние тапочки. Было тепло и уютно.
– Ну?– Хомяков взял коробку и потряс ей передо моей сонной физиономией, как бубном.
– «Лед Зеппелин» что -ли? –Зевнув, спросил я.
– Мимо!
– «Вайтснэйк»?
– Не-а. – Продолжал улыбаться придуманной им лично для меня викторине Мишка.
– Подожди… «Дип Пёпл» новый? Я такой коробки у тебя не помню.
– Ж-ж-ж…– Мишка спланировал коробкой на магнитофон, изящно катапультировав по дороге плёнку:
– Не угадал! «Рейнбоу», старик! – «Рейнбоу» этого года! Концерт из Лондона.
– Yes! – Дёрнул я воображаемый паровозный гудок.
– Не «yes», а «ес, ес, ес»! – С осуждением поправил меня Мишка, ткнув трижды наверх пальцем.
Пока он заправлял плёнку в старенькую «Яузу», я разлил из бидона остатки «Жигулёвского», которое мы купили, отстояв в праздничном карауле у бочки.
Шёл ноябрь 87 –го. Вся страна отмечала семидесятую годовщину Великой Октябрьской Социалистической революции. Сокращённо – ВОСР. Трудовой народ в этот день не работал. Мишкины родители с утра заседали на кухне, обсуждая революционный вопрос– что съесть в первую очередь холодец или заливное.
По телевизору один за другим шли фильмы о революции. Б
С утра, едва ты слышал, как в окна пробивается музыка и здравицы из громкоговорителей, душу наполняла бодрость. Наскоро позавтракав, я выбегал на улицу, чтобы своими глазами увидеть колонны с транспарантами, мужчин с красными бантами, женщин с бумажными цветами и детей с шариками. Нет, что –то в этом было! «Ткачи Иванова встречают 70—ю годовщину Революции выпуском рекордного количества ткани! Ура, товарищи!», затейничал диктор из громкоговорителя. И чёрно-красный, облепленный снегом паровоз демонстрации, дохнув паром, выдавал не громкое, но мощное: «Ура-а-а!!».
Скажу честно, я любил демонстрации! Было в них что -то от показа мод, хотя и без кутюрье, и даже без модной одежды. Зато сколько можно было встретить здесь знакомых, так же, как и ты отлично настроенных, с двумя бутылками в сетке и одной за пазухой! Глоток красного вермута – что за прелесть, в холодное, ноябрьское утро! Нигде больше так не ценился советский портвейн, как в праздничной колонне! Ну, кого, скажите, удивишь сегодня варёной колбасой Останкинского завода? Никого. А тогда, протянутая другом на белом хлебе закуска, делала вас лучшими друзьями! Или возьмём женщин… Нет, не будем о святом всуе. Просто скажите, где ещё за один день можно было увидеть всех самых завидных невест города? А тут вот они, идут, неброско одетые, держа под руку своих орденоносных отцов. Спросите, почему мы не в колонне? Ну, просто у нас с Микки особое задание, которое нам с ним дали. Через час нам с ним надо прибыть на главную площадь города для участия в праздничном концерте.
– Тебе долить? – Спросил меня Мишка, замерев над моим стаканом с бидоном пива.
– Чуть-чуть, – деликатно ответил я, глядя на приближающуюся очередную колонну демонстрантов, попутно косясь на мишкины действия и видя, как золотисто – бронзовая серьга, сверкнув в бидоне, медленно отлилась в бумажный стаканчик драгоценной болванкой.
Поблагодарив Микки и взяв стаканчик, я отхлебнул из него, зябко передёрнув плечами и с сочувствием поглядев на синего от холода продавца, затянутого в белую поварскую куртку поверх толстого ватника. На голове у него была цегейковая ушанка, небрежно завязанная сверху, из–за чего уши её, развесившись по сторонам, образовывали два смятых треугольника. Лицо продавца было усеяно лиловой паутиной, густо сплетённой возле носа и редеющей к желвакам. Пиво продавец наливал крайне медленно, опустив долу мутно-жёлтые глаза. Налив пива, он аккуратно ставил бидон на окрашенный жёлтым цветом противень, выполнявший у него роль стола, и затем протягивал руку, одетую в перчатку с отрезанными кончиками, за деньгами. Купюры продавец совал в передник, мелочь ссыпал в банку, стоявшую рядом. От покупателя к крану он поворачивался всем корпусом, крайне медленно, чтобы не задеть нечаянно локтём стаканчики и не снести на обратном пути жестяную банку из-под кофе с мелочью. Когда Мишка, приплясывая от радостного предвкушения пива, начал рыться в кармане в поисках гривенника, чтобы купить для нас с ним пару стаканчиков, продавец, махнув рукой, выдал ему два бесплатно из своего запаса.
– Вот спасибо! – Обрадовался Мишка, потрясённый его великодушием. Забрав стаканы и бидон, он пожелал продавцу от всей души:
– С праздничком!
Продавец без улыбки кивнул на это пожелание, хлюпнув носом, и тут же протянул руку за очередной тарой, чтобы немедленно поднести его к крану. Было видно, что он замёрз, причём настолько, что уже не обращал даже внимания на бесцветную нить, выползшую из его носа и невесело отсвечивающую в лучах ненадолго вышедшего солнца:
– Ещё будешь? – Спросил меня Микки, поднимая бидон, будто уже собираясь мне налить.
– Не, потом, а то туалет придётся искать, – махнул я рукой.
Говоря, я машинально поднялся на цыпочки, как бы для того, чтобы лучше рассмотреть красавиц в первых рядах демонстрации. Но там всё равно не было той, о которой я думал, пока служил в армии, и о которой вспомнил сейчас.
С Цилей, вернее, Сесилией, мы познакомились в 1984 –м, а сейчас шёл ноябрь 87 –го и весь народ отмечал 70 –ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции.
Где ты, Циля, думал я, разглядывая демонстрантов, чем сейчас занимаешься? Стираешь мужу носки, а по вечерам читаешь Мандельштама? Про неё я лишь знал, что она любит поэзию и ещё обожает смотреть фильмы. Её красота оставила в моей душе такой же след, какой удар пневмомолота оставляет на листе металла. Знаешь ли ты, что я был в армии два года, и что я могу теперь постоять за себя. Где ты, душа моя? Сколько же прошло времени, погоди. А ведь точно, ровно три года! Что –то вроде горячего ветра пробежало по моей душе, всколыхнув давние события. Не желая вдаваться сейчас в воспоминания, такую боль они причиняли, я подавил их в себе.
– Пошли? – Спросил меня Мишка, отвлекая от дум. Я кивнул.
Мишка жил недалеко от центральной улицы, где проходила демонстрация. Вдоль неё стояло десять хрущёвок. Во второй хрущёвке из пяти справа, была его квартира. Слева были такие же четырёхэтажки – неказистые, рябые, с обломанным шифером балконов, мелкой грязновато -жёлтой плиткой фасадов, лязгающими дверями и неистребимым запахом кошачьей мочи в подъездах. Эти дома, прямоугольные всюду, куда ни посмотри, стояли, будто вырванные страшным титаном из земли ящики исполинского комода, вырванные ручки которых торчали с крыш изломанными антеннами. И судя по тому, кто оттуда выходил ежедневно наружу, горланя песни и оскорбляя слух неприличными словами, можно было догадаться, кому раньше принадлежал комод – Хрущёвской оттепели. Чтобы не слышать его пения, я напевал про себя «For a penny» английской группы «Слэйд». Может поэтому адский пейзаж социалистической действительности вокруг не казался мне таким уж отвратительным.
В мишкином подъезде тоже воняло так, что любого, начни он терять здесь сознание этот запах привёл бы в чувство не хуже нашатыря! Но если ты сознательно решался немного постоять и принюхаться, то со временем начинал различать в этой невозможной вони отголоски вяленой рыбы, копчёного сала, жареных семечек, табачного дыма и ещё сотни три других запахов, которые смешались здесь в невообразимо удушливой пропорции. Обычно, затаив дыхание, я проскакивал на скорости два лестничных пролёта, а, уже зайдя к Мишке, выдыхал. Однако сегодня я этого не сделал, поскольку не желал, чтобы он заметил и обиделся. Как назло Мишка ковырялся ключом в замке дольше обычного.