Яков Пикин – Три огурца на красном заднике (страница 8)
Через пару минут после начала драки в зал запоздало всунулась голова Ивана Петровича. Заглянула и исчезла, отброшенная напором рвущейся наружу толпы. Когда ему, наконец, дали войти, всё уже было кончено.
Двое с разбитыми губами лежали на полу, один с переломанным носом сидел у стены, подоткнув платком нос, трое или четверо голубков, сидя, трясли головами, ощупывая челюсти, и проверяя, не сломаны ли у них кости. Ещё четверо отряхивали одежду, которую им запачкали грязной обувью, вяло топчась перед выходом и не решаясь попросить дать им пройти у заблокироваших собой двери директора, завуча и учителя по труду.
Когда толпа окончательно схлынула, в зал прибежали ещё двое преподавателей –по химии и биологии. Но увидев, что там директор, его зам и трудовик, ушли обратно.
– Как это могло произойти, Иван Петрович? – Бегая от одного избитого ученика к другому, разглядывая расквашенные носы и хватаясь за голову, всполошенно спрашивала у трудовика директор школы Людмиласанна. –Вас же оставили смотреть за порядком!
– А это всё музыка, – перевёл неожиданно на нас стрелки трудовик. – А я ведь им пальцем грозил. Поначалу у них там хорошие песенки шли, ля-ля –ля, комсомол, а потом такая дребедень пошла на английском, что вот, глядите, полными нокаутами всё закончилось!
Убедившись, что все живы и серьёзных повреждений вроде нет, директор пошла за кулисы, где взяв за руку Тараса, отвела его за занавеску и, заглянув ему в глаза, спросила:
– Сын, посмотри мне в глаза! Я ведь тебя просила. Как, скажи, я на тебя могу после этого положиться? Мы с тобой как договаривались? Песни советских композиторов и всё! Ты обещал. Что вы такое здесь играли?
– Мам, ну, извини, – начал бормотать Тарас. – всё вроде под контролем было, я даже сам не понял, как всё началось. Этого трудовика никогда нет, когда он нужен! Мам, ты не волнуйся, мы в следующий раз обязательно…
– В следующий раз? Никакого следующего раза не будет, Тарас! Всё!– Рубанула она воздух. – Хватит! Достаточно. Сдайте аппаратуру и занесите мне ключи от кладовки. С этого моменты все ваши репетиции окончены!
– М-а-м, – стал канючить Тарас, уверенный, что, мать, остынув, переменит решение. Но в этот раз она была, как никогда твёрдой:
– Ни-ко –гда ты больше не подойдёшь к электрогитаре!– Рубанула она рукой воздух, с зажатой в ней связкой ключей.
И резко повернувшись, красная, как раскалённая конфорка, Людмиласанна ушла.
– Мам! – Стал кричать Тарас, кинувшись за ней вдогонку со сцены. – Людмиласанна, ну, пожалуйта,– потащился он за ней:
– Мам, ну, извини, что так произошло. Мам… – стал он хныкать. – Это твои спортсмены сюда деревенских пустили. Твой любимый Иван Лихолетов, он не справился. Куда он делся в нужный момент? И трудовик. Где он был, а?
Услышавший это нытьё директорского сынка трудовик, закусив губу, покачав головой, свирепо прогулявшись глазами по потолку, а потом с досадой отвернулся, сложив руки на груди.
– С Иваном Лихолетовым особый разговор будет…– бросила на ходу Людмиласанна.
– Мам, ну, пожалуйста, -продолжал Тарас, – Ну, не надо отбирать. Только не аппаратуру, всё, что угодно, только не это. Прости, что так вышло. Ну, мам, извини….
Вспомнив, что они здесь не одни, он вдруг добавил, чтобы соблюсти субординацию, совершенно некстати:
– Простите, Людмиласанна, честно слово, этого больше не повторится.
Директор, обернувшись, посмотрела на сына сурово и печально, как смотрят прокуроры или присяжные судьи на осуждённого, а потом вдруг, вернувшись к нему, взяла его за руку, отвела в сторонку и сказала тихо, но так, чтобы всем слышно было:
– Я думала, у меня тут сын и я могу быть за все спокойна! Думала, что вырастила опору и поддержку. А вместо этого что?
– Мам…
– Помолчи! Я думала, что я могу быть спокойна, что раз здесь мой сын, то он не допустит беспорядка. А мой этот мой сын, ты… ты…
Не договорив, она махнула рукой и, повернувшись, направилась к выходу, но, вспомнив о том, что не решила вопрос с ранеными, замедлила шаг и стала подходить то к одному из них, то к другому, спрашивая: «как ты? Голова болит? Тошнит?» и т.д. Тарас волочился за ней, бормоча: «ну, мам, ну, прости, пожалуйста! Ну, не забирай только аппаратуру…гитару, если хочешь, одну возьми, мам…».
И вдруг, ощутив, что дело не шуточное, и просить больше не имеет смысла, Тарас остановился, опустив голову. Почувствовав, что за ней больше никто не ходит, Людмиласанна обернулась и, показав рукой на избитых школьников, бросила ему, как бросают факты в лицо обвиняемым:
– Смотри, что произошло из –за тебя, по твоей вине и из –за твоего легкомыслия. Кровь! Боль! Только представь, а если б кто -нибудь погиб? Ты представляешь, что б было? Да и с этим ещё будут разбираться о-го-го! Так что не надо за мной идти и меня упрашивать! Учись отвечать за свои поступки! А то ты, как твой отец: тебе говори – не говори, ты обещаешь и потом делаешь всё по -своему. Всё, иди, занеси в кладовку аппаратуру и не смей её больше трогать!
Чуть колыхались от сквозняка занавески. Строго и сурово смотрел бюст Ленина со своего пьедестала. Алел транспарант на стене в глубине сцены: «Искусство в массы!»
– Но почему…– Тарас, весь скуксившись, вдруг натурально и по-детски заплакал, из -за чего всем, кто наблюдал это, стало не по себе и они начали прятать глаза, чтобы не видеть этого.
– Так, что у тебя? – Не обращая больше внимания на сына, подошла директор к тому, у которого был, кажется, сломан нос. – Всё, вставай, поехали в больницу. Вместе со мной.
– Ну, Людмиласанна, я в норме, – загундел в нос пострадавший. – Не надо со мной в больницу, меня мама заругает, это просто кровь идёт.
– Мама заругает, и правильно. Будешь знать, как ввязываться в драку. Срочно едем в травмпункт и без разговоров, пошли!
Она взяла парня со сломанным носом за рукав и повела его, показывая, что сопротивление бесполезно и ехать придётся. Обернувшись в последний раз к сыну, по –прежнему стоящему и хнычущему посреди зала, она посмотрев на Солодовникова сказала:
– Иван Петрович, примите у него аппаратуру и ключи. Проследите, чтобы ничего не пропало.
Солодовников с готовностью кивнул.
– Мам! – В каком –то слезливом пароксизме заскулил Тарас, взглянув на мать, как побитая собака.
– Всё, разговор окончен. Об остальном завтра. – Поставила директор точку. –Отыгрались. Хватит!
Как скучен школьный актовый зал в отсутствии публики! Пока мы сматывали под надзором трудовика провода, я смотрел то за окно, где падал снег, то на распахнутую половинку двери, из -за которой был виден фрагмент серой юбки и пары женских ног, завуча Марии Ивановны и анличанки Галины Васильевны, одетых в капроновые чулки и строгие туфли, и ещё крошечный фрагмент мужских брюк Ивана Петровича с уголком его рабочего халата и чёрными ботинками. Все втроём они преспокойно беседовали.
Оглянувшись назад, я видел сзади белый бюст Ленина, захватанный сверху шаловливыми детскими руками и много раз покрашенный белой краской, из –за чего лысина у Ленина выглядела неровным, болезненным наростом. Мне хотелось быстрее сдать аппаратуру, раз уж таков приказ, и побежать следом за Анфисой, которая возможно недалеко ещё ушла или ждала меня у выхода. Но что –то в глубине души мне подсказывало, что у выхода её тоже нет. Она пошла домой и догонять её нет смысла.
Забегая вперёд скажу, что так оно и вышло. Гулять со мной Анфису ни в тот вечер, ни в следующий не пустил её отец. Да ещё сказал громко в своей комнате, чтобы я слышал в коридоре: «не хватало ещё чтобы ты шлялась по ночам с этим лабутником»! И сколько бы мы не встречались потом, она так ни разу и не дала себя потрогать. Всё –таки, есть женщины, которые определены судьбой, а есть нет. Анфиса была не моей женщиной, хоть это и не мешало ей восхищаться живой музыкой. На последнем свидании она сказала мне: «что ты умеешь в жизни? На гитарке своей тренькать и всё? Нет уж…».
Вот так закончился первый этап моей музыкальной самодеятельности. Кто знал, что название группы станет вещим. Недолго просуществовав, группа «Сезон» канула в лету. Правда, мы ещё не знали тогда, что семя, брошенное в нас музыкой, уже дало всходы.
Примерно через год после распада «Сезона», расставшись с Эгером, нашим пианистом и познакомившись поближе с Колей Мыхиным, который на клавишах не играл, а играл лишь на гитаре, да и то плохо, за что и получил в другом месте прозвище «Трактор», мы воссоединились. Начали репетировать мы на трёх акустических гитарах в квартире у Зимкина. Тут мы сделали очень неплохую акустическую версию знаменитого хита «Скорпионс» «Always somewhere», разложив его на три голоса. Но играть это было уже негде.
Здесь у нас возникла шальная идея возродить «Сезон -2» и мы уже почти добились разрешения снова взять школьную аппаратуру, правда, не в нашей школе, а в другой, но тут вдруг забрали в армию нашего барабанщика Сюзи Кротоффа. Пока мы искали ему замену, лёг в больницу с аппендицитом Мыхин. А когда он выздоровел, оказалось, что маме Зимкина дали новую квартиру в отдалённом микрорайоне, в доме, где на входе сидела консьержка, которой строго-настрого был приказано нас в дом не пускать и путь в квартиру Зимкина нам был закрыт.
Короче, «Сезон-2» так и не возродился. Микки в том же году забрали в армию, в десантные войска, а где –то через пол –года призвали и меня. Но об этом уже другая история, о которой я расскажу позже. И хотя моей отправке в армию предшествовало много событий, легших в основу этого романа, я начну с того, что мы с Микки сидим у него дома три года спустя в 1987 -м, двое недавно демобилизованных из армии парней, работающих по специальности, но всё ещё лелеющих мечту начать своё собственное дело, пьём потихоньку пиво, слушаем рок –н-ролл и радуемся, как умели радоваться жизни только в середине 80-х.