Яков Пикин – Три огурца на красном заднике (страница 10)

– Да открой уже! – Выдохнул я.

– А-а, понятно, – засмеялся Хомяков. – Дышите глубже, проезжаем Сочи!

Внезапно замок изнутри загремел и дверь открылась. На пороге стояла Мишкина мать Алевтина Дмитриевна:

– Чего колготишься, Минь? Попасть уж не можешь? – Подозрительно разглядывая сына, спросила она.

– Да ты чё, мам, ещё не начинали даже, – зачастил Мишка, отыгрывая возмущение глазами, так, чтобы вопрос о его трезвости не оставлял сомнений.

– Ну, ну, – всё также подозрительно сказала Алевтина Дмитриевна, отходя в сторону и пропуская нас с Мишкой в квартиру. – Здравствуй, Лёня.

– Здрасьте, тёть Аль, – отозвался я.

– На улице холодно? – Задала она обычный для русских вопрос.

– Да так, не очень…

– А то я за хлебом собиралась, – пояснила она.

– Ты, мам, сапоги лучше надень, мокро, – подал голос Мишка.

– А тебя я, кажется, вообще не спрашивала, – привычно съязвила в адрес сына Алевтина Дмитриевна.

– Ладно тебе, мам, чего ты, – обнял её Мишка.

– Отойди, клещ! – Нарочито сердито заворочалась в его объятиях тётя Аля, словно бы изо всех сил пытаясь вырваться. – Откормила дубину, – пожаловалась она мне, хотя и не без некоторой гордости. – В армию уходил, вот был, как спичка, – она показала мизинец:

– А теперь глянь на него, скоро в дверной проём уже не полезем, а всё не работаем и пиво сосём, да, Миш?

– Ладно тебе, мам, взяли то два литра всего, – безобидно отозвался Микки, выпуская мать из объятий.

– Так это ж затравка. Потом, как это у вас? Полировочка, дальше обводочка, а потом уж готовое дело, бери и вези.

– Куда вези? -Не понял Мишка.

– На милицейский склад, куда ж ещё – в вытрезвитель!

– А-а…

Мы зашли в комнату и сели. Микки разлил по стаканам пиво. Мы выпили. Из коридора послышался телефонный звонок. Заглянула тётя Аля и сказала: «тебя, балбес». Мишка кивнул и вышел. Меня вдруг потянуло в сон. Я закрыл глаза и незаметно задремал. После армии это со мной случалось. Немного расслабился – и раз, уже сплю. Компенсация за двухлетний недосып! Вот именно тогда, проснувшись, я и услышал, как Микки спросил:

– Мажем, ты сейчас проснёшься?

Пока он заправлял плёнку в старенькую «Яузу», я подлил нам из бидона «Жигулёвского» и приготовился слушать. С кухни послышались сердитые голоса и по тётьалиному «заливное бери!», я догадался, что она заставляет Хомякова – старшего нормально закусывать. Я посмотрел на наш столик, где лежала только вобла, и вздохнул: от заливного и я бы тоже не отказался. Но просить Мишку принести с кухни еды, мне было неудобно.

Меньше года прошло с тех пор, как мы с Мишкой вернулись из армии. За неполный год мы успели сколотить кое-какую группу и теперь перспективы, одна прекрасней другой, роились в наших, уже обросших длинными волосами головах. Перестройка, объявленная Горбачёвым, давала – у-у, какой простор воображению! Мы ждали каких –то видимых проявлений свободы, но в реальности, если честно, всё было по –старому. По телевизору один за другим шли фильмы о революции. Бухала, как я уже говорил, «Аврора», шли на фронт бронепоезда, целилась из нагана в Ильича контрреволюция. Хомяков – старший, тот самый замначальника цеха, запасшись заливным и копчёной грудинкой сел к телевизору смотреть «Человека с ружьём». Нам вся этат дребедень давно была неинтересна.

Мишка заправил плёнку, глотнул пива, включил на воспроизведение, и, достав из-под подушки барабанные палочки, сел к «ударным».

Мишкины "ударные", около десяти пустых бутылок, скопившихся под его ногами, ждали, чтобы зазвенеть на все лады. Поправив две из них, он начал отстукивать на их горлышках ритм. Надо сказать, бутылочной сброд тяжёлую музыку не портил, но, правда, и не улучшал. Стеклянные Мишкины пчёлы роились от музыки отдельно, вроде искр пылинок или бесчисленных звёздочек на обоях в комнате, чей бег внезапно прерывал лесной пейзаж тайского коврика, на котором паслись три лани. Одна лань там, поджав ноги, лежала, другая, опустив голову, жевала, в третью, судя по испуганной морде, целился из объектива китаец с фотоаппаратом. Я то и дело отвлекался на эту муру, борясь с желанием подойти и рассмотреть эту троицу получше.

– А что если нам снять эту вещь, а? – Озвучил Хомяков свои мысли.

– Давно пора. – Всё ещё глядя на ланей на стене, ответил я.

– Нет, я серьёзно, вот про что он здесь поёт интересно? – Сидя ко мне боком и не видя, чем я занят, спросил Мишка. Отмотав назад плёнку, он ткнул на воспроизведение.

Мне показалось, что из всего набора слов, я узнал слово «лоуч», но и только. Дальше на мякиш гитарного перебора намазывалось такое количество англоязычного джема, что подвыпившему человеку проглотить его было решительно невозможно.

– Минутку…

Я ещё немного поделал вид, что внимательно слушаю, затем встал, остановил плёнку и стал импровизировать:

– В общем, они прошли тропою ложных солнц сквозь белое безмолвие…

– Не выдумывай, – пожурил меня Мишка, начав снова отматывать.

– Это из Лондона, чесслово! – Сказал я, подняв в клятвенном жесте руку.

– Сейчас я на тебя Бормана спущу, – пригрозил Мишка. – Борман!

Через некоторое время действительно появился иезуитского вида кот, который вытянув лапы, показал когти.

– Не вздумай сказать ему «фас», – предупредил я, опускаясь в кресло и поджимая ноги.

– Он сытый, не бойся, – погладил кота Мишка.

– Кис, кис, кис, – позвал я.

От звука моего голоса кот на мгновение замер, но потом облизал лапу и отправился на кухню доедать своё леберкезе.

– Даже потрогать себя на даёт, касса фашистская! – Возмутился я, опуская на пол ноги.

Кота Хомякову подарил уехавший на пээмжэ в Германию немец-сосед. Тот просил называть его Рекс. Мишка, изучив кота, решил, что на динозавра он не тянет и дал ему имя нациста из популярного в СССР телесериала – Борман. В фильме эту роль играл бард-актёр, песни которого Мишке очень нравились. Мужчины, услышав, как зовут кота, неизменно хватали его за морду, у девушек нацистская кличка вызывала почти интимное любопытство. Они брали его на руки и шепча ему на ухо пошлости, чесали ему пузико у самых задних ног наманикюренным коготком.

Борман поначалу относился к женским ласкам спокойно, но со временем дверные звонки его начали возбуждать. Услышав их, кот изгибался аркой и шагом американского пони выходил на рандеву. Звать его на руки теперь уже не требовалось. Почувствовав новую самку, кот, взобравшись ей на руку, начинал беспардонно имитировать фрикции, вызывая у женщин крики, наподобие таких, какие бывают у кошек при спаривании.

Если кота начинали сбрасывать с рук раньше времени – он возвращался и в приступе ревности рвал им колготки. В мужчинах он видел соперников и мочился им в ботинки, детей не признавал за людей. Когда Мишке всё это надоело, он обратился к знакомому ветеринару, который за бутылку водки и две магнитофонные катушки со «Смоки» и «Сюзи Кватро», удалил Борману яйца. В родословной Рекса таким образом появилось глубокое двоеточие. Место террориста и гуляки занял ленивый обормот, единственным недостатком которого был звериный аппетит.

– Жрёт много. Но ты бы ты видел, как он за собой игрушки убирает, – погладил Мишка Бормана, – всё уложит и лапой примнёт. Орднунг! Если на улице жарко, возле холодильника спит, заморозки – он тапочки в коридоре греет. Не кот, а метеобюро!

– А книжки читает по -немецки? – Поинтересовался я.

Мы с ним иногда любили поиграть в такой пинг-понг без шариков.

– Нет, только газеты. – Серьёзно ответил Мишка. – Честно! Вчера прихожу, он «Советский спорт» в комнате листает.

– Давай у него спросим, на каком стадионе «Рейнбоу» в Лондоне играли, может, он в курсе? – Продолжал я глумиться над Микки и его котом, потягивая пиво.

– Это вряд ли. В «Спорте» музыкальную колонку не печатают, – не остался в долгу Мишка, наливая себе тоже из бидона.

От пива мы уже пришли в то чудесное расположение духа, когда перлы сыплются, как из рога изобилия, а рот не перестаёт закрываться.

– Ладно, где эта сосиска баварская? Давай её сюда! – Сказал я, имея в виду кота.

Но Мишка кота не позвал, а окинув критическим взглядом наш продуктовый гандикап, состоящий из полупустого бидона и распластанной на газете вяленой рыбой, начал вдруг подниматься:

– Фора в виде сосисок не помешала бы, конечно, – сказал он. – Пойду, загляну в холодильник.

Пока Мишка ходил за едой, я встал и подошёл к окну, чтобы посмотреть, как опускается на землю мокрый снег, лакируя стволы деревьев и оторачивая белыми полосками заячьего меха чёрные, как изнаночная саржа поверхности луж. Гроздья рябины, накрытые сверху выбеленными пуховыми шапочками, качались на ветру, будто сестрицы на выданьи. Сбросившие листву голые берёзы, дирижировавшие ветками не в такт революционной музыке, предупреждали своим видом, как неприглядно будет выглядеть чёрное и белое в твоей жизни на момент поздней осени.

Кусты боярышника, не успевшие ещё избавиться от зелени, тащили на своих листьях груз мокрого снега, вызывая у любого, кто хоть мельком взглянул на них ощущение, что ты и сам держишься из последних сил. Возле края дороги, там, где снег растаял от соприкосновения с бордюрным камнем, чернел пласт спресованной осадками листвы, взглянув на который прохожий непроизвольно отводил взгляд, словно от вида чего –то несъедобного, а тот, кто смотрел на это из окна с бутербродом в одной руке и стаканом пива в другой, ликовал, что он сейчас не на улице, где мокро и холодно, а дома, где тепло и уютно.