Яков Пикин – Три огурца на красном заднике (страница 12)

После танцев мы вместе с друзьями идём домой. Мои друзья в то время – это белокурый здоровяк Витя Эгер, Тарас Зимкин и Серёга Кротов, по прозвищу Сюзи Кротофф. В городском паре на веранде играет инструментальная группа, которой руководит отец Тараса.

Подойдя к отцу, так чтобы он его видел, Тарас поднимает руку в радостном приветствии. Отец благодушо кивает сыну в ответ. Папа у Тараса, Авангард Эфраимович Зимкин, музыкант, но не простой, а руководитель единственного у нас в городе профессионального инструментального коллектива. Мы очень гордимся тем, что у Тараса такой маститый отец. Тарас и сам неплохо играет на разных инструментах. Вечерами мы собираемся у него дома, чтобы в три гитары снять новую песенку, что -нибудь типа «Because your mama don’t like me» Сюзи Кватро. Наигравшись, мы садимся и начинаем мечтать.

– Вот бы найти хорошую аппаратуру! – Говорит Эгер.

– И зал, – подхватывает Тарас. – Небольшой зальчик, мест на триста.

– Ещё студию, – киваю я.

– Слушайте, а давай так запишемся! – Предлагает Витя.

– Как это «так»? – Не понимаю я.

– Да просто на магнитофон!

А, ведь, правда! Мы живём в городе, где производится чуть ли не единственный в стране портативный магнитофон. Ну, конечно, ещё портативный магнитофон производят в Воронеже, но мы делаем вид, что наш лучше, хотя название одинаковое – «Электроника».

За тарасиковский кассетник мы не боимся. Ведь мы живём в городе электронщиков. Все наши друзья имеют у себя в доме запас транзисторов, резисторов, конденсаторов и иного технического барахла, которое они притащили в качестве сувениров с завода. Даже если у нас не будет чего -то для записи, мы попросим и нам сделают! По дружбе. Или из любви к искусству.

На следующий день мы с энтузиазмом принимаемся записывать наш новый хит, превратив на время комнату Тараса в студию. Аппаратура – магнитофон и микрофон, установлены в коробке из под телевизора для акустики. Нужные провода мы скрутили руками – даже паять ничего не пришлось! На наших акустических гитарах установлены звукосниматели. Настроены они так, что у Вити его акустическая гитара будто с фусом, у Тараса она просто громко играет, а вот мой бас получился ни то, ни сё, а что –то посередине, потому что низов не хватает. Играем мы рок–н-ролл. В ми мажор. Я визжу так, что стрелки индикатора на магнитофоне зашкаливают.

– Класс! – Восхищённо говорит Эгер, когда мы откручиваем плёнку и прослушиваем запись.

И действительно, по странной иронии либо из-за случайности наша детская затея вдруг становится похожей на четвёртую перезапись с альбома какой -то западной рок -группы. Эту запись, как и предыдущую мы отдаём Коле Мыхину для рекламы. На следующий день я вижу следующую картину: Коля Мыхин вместе с Пруней ходят по городской площади возле фонтана – чаши, где собираются девушки, с магнитофоном и дают всем желающим послушать мой визг. Одни девушки, услышав его, удивлённо приподнимают брови, другие ухмыляются, третьи весело чешут лоб. Коля на это смеётся, как безумный профессор, внезапное открытие которого признало мировое сообщество. Найдя меня, он говорит: «старик, я бы хотел с тобой играть! Ты – гений. Вы меня попробуйте. Я кроме баса, ещё умею на клавишах, но только, правда, аккордеонных». Вот думаю, только аккордеона нам не хватало!

Но на деле я лишь великодушно киваю, не понимая, куда этого Мыхина можно у нас всунуть. Если только в колонку вместо сабвуфера, у него нос громко дышит. В Коле добрый центнер весу. Странно, но после Колиной рекламы, все на площади со мной здороваются и кивают, даже задавака Гоша Рублёв, солист группы «Дельфины» и исполнитель сумасшедшего хита: «Не боль, не радость, топкий омут, ты предоставишь свою душу в ад!…». Гоше не надо визжать, чтобы его заметили. Он обладатель оригинального вокала, от которого девушки готовы визжать без рекламы. Хотя, например, Коля Мыхин считает, что Гриша отстой. А я вот – чудо. Что тут скажешь? Каждый выбирает себе кумиров по душе.

Я, например, считаю своими кумирами Иэна Гиллана, Роджера Гловера и Дэвида Ковердэйла. Но я же не сую их всем в ухо – нате послушайте! В этот момент я снова слышу где – то невдалеке запись моего визга под музыку и дружный хохот после этого. Меня, если честно, такая слава не радует. Ору я на записи действительно так, будто меня в зад укусила пчела. Если говорить по совести, мне вообще -то не слишком нравится, что на записи я так громко визжу. Лучше бы это выбросить и забыть. Но ни Эгеру, ни Тарасу, ни Кротоффу, ни тем более Коле Мыхину ничего доказать нельзя, ведь не зря же у последнего прозвище – трактор!

– Дурак, счастья своего не понимаешь! – Видя, что я расстроен такой рекламой, бормочет мне на ухо Витя Эгер. – Дай мне полчаса и все бабы на площади наши, увидишь!

Здесь мне ответить нечего, и я молчу. Потому что склеить в нашем городе девушку, тем более школьнику, вроде меня, это не просто. Раньше, чтобы привлечь к себе внимание слабого пола, мне приходилось представляться им то врачом, то строителем, а то инженером или киномехаником. Врать в то время я умел так же искусно, как петь. Я врал так вдохновенно, что порой и сам начинал в это верить! Это был поток слов, настолько искренний, что подобно струи из брандспойта он сметал на своём пути любые сомнения. Наградой за это были страстные поцелуи где –нибудь на лестничной клетке или даже – о, невероятно! – милостивое разрешение потрогать под кофтой, облачённую в лиф тугую девичью грудь.

Всё – таки мы жили в удивительное время – наши родители, дети крестьян и рабочих, понятия не имели, что значит по-настоящему учиться. Это неуважительное отношение к учёбе видимо передалось и нам. По крайней мере, если кто –то начинал тебя учить, ты, подражая родителям, ему тут же отвечал: «не учи учёного!», или «бабушку свою поучи!», или: «меня учить, только портить!». И это при том, что в школе нас каждый день предупреждали: "жизнь нужно прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…". Но слова эти, между прочим, принадлежали не кому –то, а Павке Корчагину, который в конце жизни ослеп, угробив своё здоровье на строительстве железной дороги.

Словом, я не подходил на роль революционного героя никак. Глядя на себя в зеркало и видя там смуглого, кареглазого с ровной белозубой улыбкой, точь в точь, как киношного Ихтиандра, я думал, что лучше всего мне подходит роль ловца жемчуга. Но не того, за которым надо нырять на дно моря, а литературных перлов, к которым у меня всегда почему-то была необъяснимая тяга.

Полагаю, что это несоответствие тому, чего от меня хотело общество и того, что я из себя реально представлял, продиктовало мою жизненную линию – я совершенно не желал обожать родину, которая вроде бы всё для меня делала – нянчила, учила, выковывала характер! Нет, не то чтобы я был ей совсем неблагодарным. Иногда я думал о стране с теплотой – фашистов победили, в космосе первыми были… Но чаще мне категорически здесь всё не нравилось: прямоугольные дома, угловатые люди, названия улиц, дождливая осень и бесконечная зима.

Удивительно, что при этом мать моя, у которой, как у меня, тоже были тёмные вьющиеся волосы, весёлые глаза и белозубая улыбка, отлично сюда вписывалась. У неё появлялись воздыхатели всюду, где бы она ни работала, и всё это сопровождалось карьерным ростом и стабильным заработком.

Я же, наоборот, очень часто чувствовал себя изгоем, хотя никто, в принципе, меня не гнал. Это ощущение, что я всегда не к месту, дополнительно портило мой характер. Мне казалось, что ещё немного и меня раскусят, а затем глядишь и побьют. Гораздо позднее я узнал, что так чувствуют себя те, кого в детстве бросил отец. Но, впрочем, не ручаюсь, может, это и не так. Даже не знаю почему, но я всегда был готов получить оплеуху. И что здесь скрывать, я всегда словно бы нарывался, чтобы мне её дали!

Взять, допустим, нашу школьную группу «Бином», игравшую в школе до нас. Там играли музыку взрослые, серьёзные ребята. Как –то, классе в шестом, я встретил в коридоре школы десятиклассника Витю Огурькова, который весь обмотанный проводами и с электрогитарой на шее, шёл на репетицию. Догнав этого гиганта, я спросил: «как мне попасть к вам в группу»? Витя, посмотрев на меня с высоты своих двух метров, бросил вдруг на пол моток проволоки, который нёс и, наклонившись ко мне, сыграл на одной струне: «в траве сидел кузнечик». А потом заржал, как сказочный конь во всю силу своих лёгких.

Много лет спустя я встретил Витю на улице. К тому времени он закончил ПТУ на монтажника и побывал в армии. Всё с тем же мотком проводов и с кислой миной Витя стоял у электрического столба, ассистируя пожилому рабочему, который, стоя в специальной люльке, менял лампу в уличном фонаре. Я поздоровался с ним. Он машинально ответил. Затем посмотрел на меня и тут, как видно, вспомнив, отвернулся. Я пошёл дальше, думая: ага, будешь, знать, как маленьких обижать!

К тому времени я уже играл на бас-гитаре в нашей школьной группе «Сезон».

До сих пор помню этот чудный сон наяву, в котором директор школы, мамаша Зимкина, буднично звякая ключами, открывает кладовку и выдаёт нам бесплатно несметные сокровища. А именно: ритм и бас-гитару, усилители "ВЭФ" и "Уэм", две колонки "тридцать пять аэс", органолу "Йоника" и барабанную установку, где есть малый и бас-барабаны, хайхет и даже крэш-тарелка! С серьёзным лицом, каким мы его никогда не видели, осматриваем я и Микки усилители и колонки, благоговейно гладя их по кожухам и смахивая пыль, где она есть.