Яков Пикин – Три огурца на красном заднике (страница 32)
И тогда тебе придётся убегать от них, лавируя во дворах между ларьков, шарахаясь от кошачьего визга фрамуг, оскалов зарешеченных окон и совдеповских морд торговых ларьков. Для маскировки тебе возможно даже придётся затесаться даже в толпу пролетариев, и сделать вид, будто ты возвращаешься вместе с ними с работы. Но вскоре ты сбежишь и от них. Потому что эти, с виду вполне трезвые, но серьёзно обсуждающие решения очередного пленума ЦК КПСС, намного, в миллион раз страшнее тех, пьяных!
Отделавшись от всех своих преследователей, я бежал со всех ног к дому, мысленно уворачиваясь от наковален рабочих спецовок, кувалд ватников и кирпичей лиц, пока не замечал, наконец, родной козырёк подъезда с горящей лампочкой-луной наверху.
Здесь я останавливался, чтобы отдышаться и дальше уже шёл не спеша. Кем я только себя не чувствовал, пока лифт шёл наверх – крошечным мотыльком, попавшим в гиперловушку, солнечным зайчиком внутри грандиозного куба, единственным зрителем в пустом кинотеатре, где шёл никому не нужный фильм, преступником, сбежавшим от наказания и попавшим почему –то уже на свободе в изощрённо замаскированный карцер для исправления души, робинзоном…
Не знаю.
Двери лифта, где я ехал, были исписаны кем -то, пол вечно залит мочой…Не могу описать состояние, которое я испытывал! Брезгливость – самое заурядное из них. Когда лифт, наконец, останавливался, я выскакивал на общий балкон, чтобы вдохнуть кислорода. Вокруг были сплошные многоэтажки, крыши которых были соединены проводами. Хлопали от ветра подъездные двери. Полоскалось на верёвках бельё на балконах. В многочисленных квартирах горел свет. И они это называют: "спальным районом", бормотал я, глядя на всё едва ли не зло.
Здесь, правда, всё спало! Как на том архитекторском рисунке, где нет живого, а торжествует лишь схема. Вот он триумф школьной геометрии, парад углов, биссектрис и окружностей, диктатура площадей и четырёхугольников, засилье перпендикуляров и линий, победа цифры и владычество рейсфедера – периметр! Милые, хотелось мне крикнуть, где все природные линии, где радужные изгибы и аттики? Где капители, волюты и картуши? Где заурядный декор и элементарные краски, сволочи? Где всё то, что не помогает человеку не спать разумом! Мучители! Я агонизирую здесь, слышите, я умираю! Я просто ору вам: когда вы, наконец, проснётесь?! Что вы тут натворили, соотечественники мои?!
Из этого бетонного мрака хотелось вырваться, шагнув с балкона в вечность и крикнув напоследок: «да пошли вы все на х…»! Но вместо этого, я поворачивался и плёлся по коридору с отвалившейся плиткой домой, где тоже был сон разума, но где, по крайней мере, были книги! В них авторы оптимисты писали, что от жизни надо получать удовольствие. Но я не понимал, как можно получать удовольствие от того, что было вокруг? Даже лебедей на пруду возле дома и тех похоже съели! Или куда они тогда делись?
Этот мир давил снаружи и постепенно по микрону весь оказывался в тебе со всей его любовью и изъянами! Ты сам был плодом его дерева. Вкусным плодом или нет, сами решайте. И надо было либо ждать, пока тебя сорвут, либо упасть вниз, туда, где асфальт, чтобы растечься там у всех на глазах, никому не нужным соком, либо приготовиться к тому, чтобы гнить здесь до конца жизни – и не было другого выхода!
На этих моих мыслях багажник «Жигулей» вдруг открылся и туда, судя по характерному стуку, бросили, наконец, что–то полезное.
Дома, едва Зоя открыла сумку и начала выкладывать продукты, мы зааплодировали. Одна за другой на столе стали появляться банки с крабами, чёрной икрой, паштетом и сардинами, упаковки с копчёностями, финской колбасой, козьим сыром, венгерскими огурцами, сигаретами «Мальборо» и «Честерфильда», бутылки марочного коньяка, рябиновой наливки и чешского пива. В недрах спортивного баула обнаружились также красные рыба и икра, датский бекон, копчёный язык, иракские финики, кальмары, зефир в шоколаде и набор крошечных шоколадок из Австрии «Моцарт». Последней на столе оказалась фляга «Бехеровки». В Советском Союзе умели снабжать продовольственные базы, где отоваривались все коммунистические бонзы. Ура, так я согласен жить!
– Это чур мне, – предупредила Зоя, отодвигая ликёр в сторону, – напоминает о Праге. Обожаю чехов – напьются и ржут, красота! Накоплю денег, уеду туда. Одна. Или с другом. Поедешь со мной? – Вдруг спросила она Анастаса, вызвав наш общий смех.
Не ожидавший такого вопроса Анастас с довольно комичным испугом уставился вначале на меня, потом на Цилю, потом уже на Зою, вызвав этим дополнительный приступ нашего веселья.
Пока мы ждали, что он ответит, Циля весело и немного сурово буравила Зою взглядом, будто мама, которая обожает дочкины шалости, но в то же время не позволяет ей слишком распускаться.
– Ну, это, смотря в каком качестве и главное за чей счёт, – пробормотал Анастас, добавив всем ещё веселья. И вдруг, будто проснувшись, спросил:
– А где спирт, который я купил?
– Оставили мы твой спирт водителю, – успокоила его Циля. – Он тоже человек, ему тоже надо выпить после работы.
– А, ну, это пусть, – согласился Анастас. Советских людей учили не быть жадными.
– Ладно, с этим парнишей мне всё ясно, – сказала Зоя, махнув на Анастаса рукой. –А ты поедешь со мной?
Спросила она вдруг меня.
– Порежу на ветошь, Зойк, – замерев с приподнятым кухонным ножом, которым она резала салями, посмотрела на неё Циля.
– Ой, чего вы все жадные такие? – Надулась сразу Вогель, – я же вот с вами делюсь!
Она сделала обеими рукам пасс над разложенными продуктами. Циля, покосившись на неё, снова потрясла опять ножом, сказав с расстановкой:
– Зой-ка… – и покачала головой.
– Ладно уж,– сделала вид, что обиделась Зоя, отводя от подруги глаза, – пользуйтесь моей добротой бесплатно…
– Вот именно, – кое –как дорезав колбасу, метнула нож в кухонную раковину Сесилия.
– Ты хочешь сказать, – нарушил общее молчание Анастас, рассматривая богатства на столе, – что на всё это я могу рассчитывать, зайдя в пивной бар?
– Рассчитывать можешь, получить – нет, – отрезала Зоя, вызвав наш дружный смех.
Сам не зная почему, я прямо залюбовался ей в этом момент. Правда, в том, как она шутила, как вела себя, было много позитива! Она была полной противоволожностью мне или Цили, вечно рефлексирующим. Заметив на себе мой взгляд, Зоя тут же поцеловала меня глазами, а потом стала делать вид, что занята сортировкой продуктов, которые принесла. Подталкивая к каждому еду, она принялась командовать: это поджарить, это можно так съесть, это просто отварить надо, в общем, разберётесь…
После этого она начала вставать.
– А ты что уходишь? – Спросил испуганно Стасик.
– Вот ещё, схожу просто руки помыть.
Ах, какое же это чудесное дело готовить дружной компанией! Девушки чистят картошку, ребята советуются, как вкуснее поджарить грудинку. Горит голубой цветок газа. На чёрной сковороде фырчит сало. Стол потихоньку наполняется тарелками с едой. Раскладывается веером колбаса и сыр, заправляются салаты, намазываются икрой бутерброды, в центр ставится ваза с финиками и фруктами. С гармоничным интервалом, не близко друг к другу, ставятся бутылки со спиртным. Рюмки на съёмной квартире разнокалиберные и это единственное, что портит картину. Зато в разноцветных красках, которыми отливает накрытый стол, поистине есть что –то от картин Матисса, Сезанна и Ван Гога. Весь процесс готовки к тому же сопровождается шутками и смехом. Ах, как я люблю советские посиделки!
Когда всё было готово, мы, наконец, уселись пировать.
– Великолепно, – с набитым ртом выдохнул Анастас, когда мы выпили по первой и принялись закусывать. – Обожаю ходить в гости, здесь всё намного вкуснее!
– Что ж я, дура, хрен не взяла…– оглядев по очереди всех, спохватилась Зоя.
– Ничего. Зато ты взяла до хрена! – Успокоил её Анастас.
Его слова потонули в хохоте. Зоя поощрительно кивнула своему армянскому визави, лобызнув попутно глазами и меня.
– А, ладно, – махнула рукой Циля, – так хоть языки, может, с беконом уцелеют.
Но языки не уцелели. Ими пришлось молоть до утра. Что касается консериврованных, то утром их поджарили с яичницей. К финалу последней бутылки свинцовые тучи общего настроения рассеялись, окрасив хмурое вчера в радужные голубые тона.
Зоя, я и Циля начали вдруг спорить об искусстве. Это вполне нормально для русских, когда они, выпив, начинают спорить о том, о чём понятия не имеют.
Анастас, в отличие от меня, благоразумно молчал, лишь изредка поддакивая тому, что слышал: «Коринфский стиль, Ренессанс, Готика, потом Барокко и Рококо, дальше ничего нет. Всё, закат Европы!», говорила регулярно читавшая Освальда Шпенглера Зоя. «Нам бы такой закат, ага», кивал Анастас. «Вот именно», поддакивала Циля. «Ты бы у нас в Торжке побывал, узнал бы, что такое закат. Без Европы». Но Зоя стояла на своём: «да у нас всё впереди, как вы не понимаете? Здесь скоро начнётся такое, что мама не горюй!». «А мне, кстати, нравится этот фильм «Не горюй», перевёл вдруг Анастас разговор в кинематографическое русло. «Какой –то он оптимистичный»!
Теперь заговорили о любимых актрисах, актёрах, режиссёрах, съёмках, подходах к выбору натуры и искусстве в целом. Досталось Италии и Пазолини, вспомнили про Андрея Рублёва и Третьяковскую галерею. В конце разговора даже треснувшая голубая плитка советского производства над раковиной и та стала казаться патиной. Циля вдруг начала декламировать «Шаганэ» Есенина. Анастас, послушав её, зааплодировал, потом сказал задумчиво: