Яков Пикин – Три огурца на красном заднике (страница 31)

Наверно сейчас, ближе к закрытию, там убирают со столов розовую шелуху и собирают пустые кружки, думал я. Если бы не позднее время, можно было б вчетвером завалиться туда и накачаться пивом. Хотя нет, обстановка там не для девушек. Я представил себе бар, в который много раз ходил с друзьями.

В молодости аквариум пивняка напоминал мне морг и подводное царство одновременно. Из-под громоздких автоматов тут непрерывно струились вода, исчезая под решётками на полу. В котлах плавали креветки. На раздаче их ловили огромными шумовками русалки с усталыми лицами, чьи перехваченные резинкой хвосты были упрятаны под высокие накрахмаленные салфетки.

Пространство от люстр до пола в пивной заполнял густой туман из смеси табачного дыма и испарений. Сквозь них в резиновых сапогах и фартуке, оглядывая всех взглядом судьи, неслышно расхаживал ангел этого заведения – местная уборщица. Лавируя среди повисших в густой взвеси топоров, она осеняла едва стоящих ногах посетителей крестным знамением, глазами направляя отдельных к выходу. После этого она забирала со столов тарелки с отработанным хитином креветок и с грохотом сбрасывала их в мешок. Тут не причащались. Это была церковь наоборот. Свечи здесь если и горели, то в заднем проходе. Распятая на газете килька воцерковляла пьяных и отрешала трезвых. Кадилом были кипящие котлы. Иконостасом кружки. Местные служки-поварихи благосклонно кивали на фанатично горящие глаза и молитвенно сложенные руки алкашей. Шли и шли паломники, готовые отдать душу за пару кружек жёлтой влаги. За день службы картина жизни здесь у каждого изменялась с точностью до наоборот. Чёрное вдруг становилось белым. К белому пририсовывался рог. Ближе к вечеру, гремя испачканными столовыми ножами, по залу пивной ходил в резиновом фартуке уже не ангел, а похожая на смерть бабка-уборщица. Равнодушно оглядывая посетителей, будто мёртвых, она брала руками, облачёнными чуть ли не по локоть в чёрные резиновые перчатки тарелки с останками морских обитателей и, шаркая, несла трупы к мусорному баку.

На закате через изуверски громадные стёкла пивной, не защищённые шторами, ослепительно сияло красное солнце. Беспардонно вломившись в тело пивной, оно контрастно вычленяло из общей мешанины наиболее рельефные части; рыбий хлам на фоне локтя, замусоленный лацкан пиджака, леденцовую кружку с горкой соли на ободке, вспотевшее лицо, зашкуренные глаза, алюминиевые профили ударниц труда на стенах, профиль здоровяка, уплетающего раковую плоть…

Пивная было дном. И тут не зря давали рыбу. Любой здесь мог врать по советский образ жизни, что он лучший в мире и над этим все лишь добродушно бы посмеялись. Но если бы кто-то, выпив пиво, всерьёз бы стал говорить про преимущества коммунистического образа жизни, то ему бы запросто могли тут дать кружкой по лбу.

Весь зал пивной с его людьми был отличной иллюстрацией уровня жизни, состояния культуры, мыслей – всего. Если ты заходил сюда, то на ум сразу приходило лишь одно сравнение – тошниловка! Весь этот концерт бесчисленных рук, не отягощённых инструментами, напоминал заговор дирижёров, поклявшихся не играть музыку, эрзац хорошего настроения, люмбаго идиллии, вытащенный снизу и рухнувший на голову колосс из детских горшочков, слёзы Шурика и смех Вицина одновременно. Укол рапиры и татуировка вермутом мотылька на сердце, чьи крылья продолжали гноиться в глазах почти у всех, кто был здесь, как незаживающий шов после операции «Ы»!

Любому новичку, вроде меня, приходившему сюда впервые, местный бог веселья приказывал, как в сказке трижды уйти. Вначале на самом входе, когда в нос тебя ударял немыслимо кислый запах из смеси табака, пива, креветок и пота. Во второй раз– у сливных решёток возле пивных автоматов, в которые как после дождя сливались реки жидких отходов. И в третий – возле раздачи, на полках из нержавеющей стали которой не было ничего, кроме котлет за семь копеек, рыбных сосисок, хлебной нарезки и мелких, как саранча креветок, за которыми ещё надо было постоять.

Но если ты всё же оставался, то жёлтое море анестезии заливалось в тебя, делая речь китайской, а глаза косыми. Было ощущение, что все тут дружно вспоминают, как будет по- китайски тухлые яйца, но, так и не вспомнив, все ограничивались только первым слогом –ху.!

К столам чалились всё новые днища… Кто –то поднимал тост: «за тех, кто в море!»… От раздачи шли подносы с океаническими дарами. Готовые к всплытию, томились в кипятке сосиски рыбные. Те, кто наполнялся до отказа, плыли к туалету, чтобы бросить там конец, умыть руки и обдать лицо холодной водой. Мокрый и весёлый ты приходил в себя лишь на лестнице, где серо –голубой кафель, по цвету напоминавший милицейскую форму, словно предупреждал: снаружи поджидает патруль. Не шатайся, а то угодишь в вытрезвитель!

Словно забыв сейчас об этом предостережении, из пивняка шатко ступая, вышел некий мужик и, расстегнув ширинку начал мочиться прямо на фасад дома. Через зеркало я увидел, что Циля, увидев его, отвернулась и начала смотреть в другую сторону. Неприятно, когда в твоём городе творится такое. Мне захотелось выйти из машины, подбежать к мерзавцу и надавать ему оплеух. Но я лишь сжал кулаки и прикусил губу. Ведь я уже говорил, что не умею драться. Но даже если бы умел, связываться с пьяным -себе дороже.

Прошёл кто -то рядом с нашей машиной, залихватски пропев матерную частушку:

О- па! О-па, срослась .анда и .опа!

Этого не может быть,

Промежуток должен быть!

Я видел, как Анастас, дёрнув головой в сторону прошедшего, тут же отвернулся. Он тоже знал, что связываться с такими – себе дороже.

Порыв ветра трепанул окно, кинув мне через приоткрытую щель на колени несколько снежинок. Крикнув: "холодно, блин!", нырнул в машину Анастас и, не опуская воротника замер, глядя перед собой, будто окаменев.

– Когда она уже?..– Не обращаясь ни к кому конкретно, уныло спросила Циля.

– Скоро, – успокоил я её.

Пьяный возле бара, закончив мочиться, начал застёгивать штаны. А, застегнув, стал блевать. "Скотина", подумал я. Завыл в подворотне бездомный пёс и от этой жути стало даже как -то весело на душе. А, ладно, «пусть всё так и будет!», как спели «Битлз».

Мне ужасно захотелось загородить Цилю от всего, что она видит. Но у меня, видит Бог, для этого не было- ни идей, ни денег. Даже эту мечту – загородить, я наверно у кого –то позаимствовал. Такая беспомощность перед жизнью угнетала больше, чем писающий на улице пьяный мужчина или собачий вой в подворотне! Ну, так, «пусть всё так и будет», как спел Маккартни!

Когда у меня было такое настроение, я отдавал себя на волю Воображения. Вот и сейчас, стоило мне закрыть глаза, как оно тут же нарисовало мне другой мир, где было тепло и уютно, где из-за двух остеклённых высоток выглядывало солнце. Откуда взялась эта картина, я не знаю. Но стоило мне закрыть глаза – и вот она! Стоят две башни, между ними восходящее солнце. Где -то высоко, за одним из окон, когда тонкая тюль, колыхнувшись от ветра, открывала внутреннее убранство комнаты, я успевал рассмотреть мебель с дорогой обивкой, кровать с золотыми набалдашниками, царские пуфики с жёлтой бахромой по краям и зеркало в фигурной оправе. Может, однажды мы с Цилей будем жить там, думал я. Поэтому я это вижу? Мне хотелось верить в это, и я этому улыбнулся.

Возле домов в моей мечте по дорожкам ходили упитанные, красиво одетые люди. По небу над башнями летали белые птицы, играла где –то тихо музыка… Но что это? Некий пьяный мужчина, неизвестно как влезший в моё сознание, расстегнув штаны начал справлять свою надобность прямо на фасад одной из высоток. «Сволочь и сюда влез!», подумал я, открывая глаза.

Мир реальный, неприветливый и тёмный, сразу же бросился на меня, ударив по глазам летящими в стёкла ледяными осадками. Снежинки, плавясь от тепла, мгновенно теряли форму, оползая деструктивным потоком и оставляя в душе озноб. Эта одноообразная картина навевала сон.

Спал я и впрямь в последнее время немного, и глаза мои стали сами собой закрываться. Я опять увидел дом, а, может, их было много. Всё расплывалось. В полудрёме я услышал, как мимо машины по направлению к пивной, распевая песни, прошла троица. Я открыл глаза. Этих троих я видел уже раньше, узнал их по одежде. В народе их называли «алканавтами», потому что они, достав горючее и заправившись, улетели на свою планету. А утром снова появлялись возле пивной или магазина с протянутой рукой. Обычно день у этих троих начинался с того, что они выходили к магазину собирать подачки. Набрав нужную сумму, они брали выпивку и уходили в сквер, в заведения их не пускали, а после этого шли в жилой подъезд, чтобы уснуть на чьей-то лестничной клетке.

Зимой помимо лестниц местом их обитания становились также чердаки и подвалы. Сбор подачек у этих троих был отработан. Увидев кого –то подходящего, один из них с заискивающими глазами подбегал к добыче, смешно гуляя ногами, как ящерица, а потом возвращался с мелочью. Я уже знал, что завтра они снова будут стоять возле магазина и искать чьи -то глаза. Ко мне они тоже часто протягивали руку, словно чувствуя: этот не откажет. И впрямь, когда к тебе протягивают руку, то что –то вдруг шевельнётся в тебе, наподобие жалости, и ты сунешь им мелочь. А потом будешь идти и плеваться, потому что из -за твоей человечности они скоро начнут узнать тебя, своего благодетеля, как собака узнаёт своего хозяина, в самом неподходящем месте, к примеру, когда ты, усталый, ничего не подозревая, идёшь домой – и привязаться!