Яков Пикин – Три огурца на красном заднике (страница 27)

Столы в пивной были длинные, народу много, и люди, не спрашиваясь, подсаживались друг к другу, становясь невольно свидетелями их разговоров.

– Надо тогда просто набраться терпения и ждать, когда все они проявятся. – Продолжал Алик. – Возьми Ботаника: умница, чудо -гитарист, а пьёт так, что из дома может выйти с мусорным ведром, а барсетку выбросить в мусоропровод! Или вот взять Самвела: настолько увлечён религиями, что может надеть православный крест, звезду Давида и буддийский колокольчик одновременно. Балерина, это мой барабанщик, тот до сих пор сатанеет от всего иностранного. Горчицу и ту покупает венгерскую. Я ему говорю однажды: она просрочена, дубина, посмотри! А он: лучше отравлюсь, чем буду есть советскую!». Как тебе? Наверно из –за этого у него то и дело язва. Как только осень или весна он непременно в больнице.

То ли дело мой кузен Вася Ходер! Вот отличный парень. Не пьёт, и проблем никаких. Его бы взять на барабаны. Но ему ещё года два в Гнесинском учиться, он то на сессии, то на концертах. Впридачу ещё свою группу организовал «Башенные краны». Со мной, гляди, играть не хочет, а с чужими пожалуйста. Тоже мне, родственник называется! Всё изменилось в этом чертовом мире, а, Беня? Ты скажи, ты когда –нибудь слышал про группу «Башенные краны»? Нет? И я тоже нет. Потому что их сейчас, как кузнечиков в поле, этих групп. Но я так думаю, что пусть он тоже хлебнёт, что и я, может, поймёт тогда. А? Вот именно. Что мы, Би Джиз что ли вместе выступать!

Они посмеялись. Я, чтобы не заострять на себе их внимания, делал вид, что мне плевать на их болтовню, хотя мне было ужасно интересно слушать всё, о чём они говорят. Поэтому я сидел тихо, посасывая с отсутствующим видом пиво и боясь пропустить хоть слово.

– А Дрон, этот, знаешь, похож на будильник с рожками, – продолжал шутить Ганкин, – который лупят, когда он начинает дребезжать. Но и без него никак. Он все партитуры наизусть помнит, перед ним тетрадь не надо ставит. Мы как –то с ним на Кавказ поехали вместе работать, в ресторан там один, «Курень» называется, так в поезде уже выяснилось, что мы все нотные тетради забыли в Москве. Так ты представляешь, он по памяти нам все партитуры воспроизвёл и нигде не ошибся – вот робот! У него и прозвище поэтому –Дрон. Но зато он постоянно грызётся с Ботаником. У них прямо антогонизм какой- то! Один другому слово, тот в ответ два – и понеслось. Я их на Кавказе разнимать замучился. Два раза Скорую себе вызывал, с сердцем было плохо, представляешь? А всё потому, что Ботанку кажется, что Дрон импровизировать не умеет. Его это прямо в бешенство приводит! Я ему говорю– остынь! Дрон не импровизирует не потому что он бездарность, а потому что он дисциплинированный человек! Он играет лишь то, что сочинил для него композитор и больше ничего! Как ты это не понимаешь! Возьми нотную тетрадь, сочини него импровизацию и дай ему, он сыграет. Что, не можешь? А, то –то…Потому что ты, Ботаник нот не знаешь! Но зато считаешь себя самым умным. Конечно, доля правды в его словах есть, Дрон что ни начнёт импрозировать у него это будет чижик-пыжик в мажоре и в другом темпе, даже тошно. Но зато то, что он выучил, он никогда не забудет, в отличие, например, от Самвела, который обязательно чего –нибудь прибавит ненужного, а половину нужного выкинет! Самвел, это мой гитарист, Беня, ты помнишь, я тебе о нём рассказывал, ему недавно восемнадцать исполнилось, так что его наверно скоро заберут в армию. Но я его к тебе пошлю. Дрона не возьмут в армию, потому что он наполовину слепой, вот такие линзы толстенные на глазах. Зато памя-я-ть, хоть по голове его бей молотком, он ни одной ноты не забудет! Но, правда, жрёт во время работы…Как говорится, «нихил эст аб омни парте беатум»: «нет ничего благополучного во всех отношениях». Это из Горация.

Я сидел и делал вид, что пью пиво. На самом деле, я был единственным приглашённым на творческий вечер Ганкина и поэтому слушал, стараясь не пропустить ни слова. Вокруг нас клубился пар и сигаретный дым. Ходили люди с тарелками, на которых курились только что сваренные креветки, ища глазами место, куда сесть. За нашим столом все девять стульев были заняты и они шли дальше. Иногда, не найдя себе места, они просто ставили тарелки кружки прямо на подоконник, вздыхали, доставали из кармана папиросы либо сигареты, закуривали и мечтательно глядя в окно, принимались медленно цедить пиво, посматривая на прохожих. Жизнь удалась, думал человек, покончив с первой кружкой и выпуская в воздух сигаретную струю. Над головами у всех висел табачный дым такой плотности, что хоть топор вешай!

Сквозь эту муть были видны там и тут оплывшие лица завсегдаев пивной и коричневые, с резкими морщинами лица трудяг, заглянувших сюда отвести душу. У некоторых из посетителей бара был очень тяжёлый взгляд, такой, какой вызывает страх, если ты посмотришь на это лицо трезвым и смех, если ты уже много выпил.

Были ещё круглые столики на одной ножке в середине зала, их было всего пять или шесть. За ними можно было лишь стоять. За круглым столиком умещался один, два, в лучшем случае три человека. За такой стол, как наш, можно было сесть вдевятером.

Так случалось, что люди, часто не знакомые друг другу, знакомились здесь, выпивая вместе. Мне, конечно, тоже очень хотелось, чтобы Ганкин обратил на меня внимание, ведь это знакомство могло в дальнейшем мне очень пригодиться. Но как это было сделать, я не знал. Прерывать человека, одёргивать, встревать в разговор здесь, считалось невежливым. За это в другое время тут можно было получить и кружкой по лбу. Поэтому я просто сидел и слушал, наблюдая, как пьют другие или курят, зажав сигарету между мизинцем и безымянным пальцем, потому что это были единственно чистые пальцы, а другие обычно были испачканы рыбой или креветками, которые тут обычно ели руками. Одни, как Ганкин с Лойко приходили сюда поговорить, другие, с лицами работяг, наоборот, чтобы отдохнуть от разговоров, забыться, погрузиться с помощью пива в грёзы. Работяги говорили друг с другом потухшими и не выразительными голосами. Они давно устали от шума и пустой трескотни на работе, не любили выскочек, задир и нахалов, и поэтому они бы первыми посмотрели на тебя косо, если бы ты сделал попытку бесцеремонно встрять в чей –то разговор.

Иногда где –то в середине зала, кто –то отпускал удачную шутку и тогда по всей пивной, дробясь, как камнепад на горной дороге, глухо проносился одобрительный, разрозненный смех.

– Так вот, однажды я говорю этому Дрону, – отпив из своей кружки, продолжал Ганкин:

– В свитере на репетицию больше не приходи, а то у нас из –за него тут скоро споры начнутся. Другой бы что сказал на это? «Ладно», и все дела. А этого элементарная просьба вывела из себя, понимаешь? «Какие, на хрен из-за шерстяного свитера могут быть споры?!», начинает орать. Я ему говорю: «да такие, из-за которых появляется плесень!». Он же его, как надел, так ни разу и не стирал!

В другой раз прошу его, как человека: «ради бога, не грызи сухари за клавишами, мышам уже от них тошно!». В среду, как сейчас помню, было дело. В четверг смотрю на клавиатуре – от ми до ля бемоль шелуха от семечек. Замучился клавиши пылесосить!

В субботу играем на танцах, прошу его утром: «только не изображай из себя, ради Бога Литл Ричарда, как в прошлый раз!», вечером этот олух снова задирает в экстазе ногу, чтобы якобы играть пяткой, – это на японский -то синтезатор! – и ломает мне ручку высоты тона и модуляции. Пришлось отдать пятьдесят рублей за починку. А тут ещё обозвал нашу вахтёршу, преподавательницу Марксизма-Ленинизма на пенсии, «большевистской хунтой». Она уволилась. А перед этим написала ещё заявление в милицию: мол, оскорбили при исполнении. Еле уговорил её забрать бумагу, замучился извиняться, все связи подключил! Недавно тот же Дрон при Шагине, это наш скрипач приходящий, взял и назвал его девушку «излизанной мармеладкой». Ну, ты Шагина знаешь, еле растащили…У меня от него уже голова болит! Делаешь этому Дрону замечание – огрызается. Начинаешь хвалить – дерзит. Мне кажется, у него тяжёлая форма нарциссизма. Беня, ты же доктор, не знаешь, это вообще лечится»?

– Конечно, лечится, – обрадовался Беня. – Сейчас всё лечится, милый! Приводи обязательно, поговорю с ним…

И вот теперь, с этим -то замечательным, вылеченным наверно уже Лойко Дроном мне предстояло сыграть не что –нибудь, а «Дым над водой», легендарнейшую из композиций группы «Дип Пёпл»! Там, конечно, был особый басовый рисунок, который я, разумеется, знал, но который казался мне слишком простым. Поэтому я слегка его усовершенствовал. Отдельные куски я играл примерно так же, как соло –гитарист. Вообще-то, это было не совсем правильно, но зато я спел без ошибок и ни одного слова из выученного не забыл. Это меня настолько окрылило, что я показался себе великим. Настолько, что, не знаю, какая муха меня укусила, кольнул Дрона после того, как мы закончили:

– А на что это ты там всё время жмёшь ногой под синтезатором? – Спросил я, пытаясь поддеть Дрона, так же, как Ботаник. – Похоже на педаль унитаза.

– Конечно! Должен же кто-то за тобой плохую музыку смыть! – Сказал Дрон.