Яков Пикин – Три огурца на красном заднике (страница 26)

– Что, не по зубам я тебе, амёба из филармонии? – Спросил Ботаник, отходя.

– Конечно, ты мне не по зубам, инфузория зелёная туфелька! – Крикнул ему клавишник разозлённо. – Я и не собирался тебя есть! Чего тут есть? Ты настолько мелкий, что тебя съесть нельзя, ты промеж зубов застрянешь!

– Кита не разглядел? Да я, не учась в консерватории лучше тебя сыграю!

С этими словами, бас-гитарист подбежал к Коргу и сделал глиссадо по клавишам, вызвав этим сухой, как у кастаньеты звук.

– Ага, конечно, размечтался! – Восприняв эту диверсию, как новую атаку против себя, Дрон схватил пианистский стул и выставил его на всякий случай перед собой для защиты. Повернув голову к нам, он воскликнул, будто ища для себя защиты:

– Глядите, нас у объявился Моби Дик! Заткните его кто-нибудь, а то мы все утонем в его жёлтом море!

Сидевший за барабанами и заматывающий изолентой концы ударных палочек парень, хохотнул на этом месте, а потом, зажав рот локтём и поводя смеющимися глазами туда –сюда, мол, извините, друзья, что встал на чью –то сторону, но уж больно хороша была шутка, отложил замотанные палочки в сторону, взял вместо них щётки и начал отбивать по центральному барабану ритм, согласно которому Ботаник провёл своим снятым тапочком очередную экзекуцию Дрону. Устав его лупить, он отошёл от клавишника на своё место, чтобы передохнуть.

– Господи, как же мне он надоел, этот чайник с нотами! – Ворчал он при этом.

– Сам – чайник! – Немедленно вернул ему Дрон.

На лице Ботаника после этих слов возникла почти мученическая улыбка:

– Надеть ему что ли гитару на голову? – Спросил он нас.

Мы трое отрицательно покачали головой.

– Ты замолчишь, наконец, или нет болван с клавишами? – Повернулся он к Дрону. Вероятно, в следующий момент он бы снова бросился на него. Но тут его остановил Самвел:

– Ботаник, может, хватит? – Спросил он, перестав играть.

Басист повернул к гитаристу голову и спросил:

– А чего он меня каждый день достаёт своей единственной импровизацией, Самвел?

– Ладно, ребята, чего вы в самом деле? Не надоело вам? – Показывая всем видом, как всё это скучно, спросил барабанщик.

– Мне? – Спросил Ботаник, ткнув себя в грудь пальцем. – Да мне давно всё надоело! У меня, кстати, сегодня дела есть, так что пока!

И выключив усилитель, он пошёл к выходу, продолжив ворчать на ходу: "это какие силы нужны, чтобы его вынести?".

– Вот именно так Сальери говорил Моцарту! – Кригнул ему вдогонку Дрон, заставив при этом всех покачать разочарованно головами. Мол, ну, что ж ты не дашь человеку уйти!

– В смысле? – Остановился сразу Ботаник, повернувшись к нему. Самвел и барабанщик на этом месте тяжело завздыхали.

– Так говорил Сальери – Моцарту, а что? – Повторил Дрон, подтягивая к себе ногой стул, чтобы в случае чего было чем обороняться.

– Ну, правильно! Об этом я и говорю. – Обрадовался Ботаник, делая шаг к нему. – Наконец – то я услышал слова истины. – Всё верно. Моцарта выносили всего четверо, которые вынесут и тебя!

Воцарилась пауза, которая бывает, что бывает на виниловых пластинках в промежутках между треками.

– Не понял, – наклонил голову Дрон.

– Неужели? – Уставился на него басист. –Ты же такой у нас умный! Ты ведь в консерватории учился!

– Но не кончил её, – напомнил Дрон.

– Оно и видно!

Ботаник, зло покосившись на Самвел и барабанщика, мол, вот с каким дебилом вы имеете дело, развернулся и пошёл снова к выходу.

– Не понял, и кто же эти четверо? – Крикнул ему Дрон вдогонку.

– Да те четверо, которые выносили его гроб! – У дверей сказал Ботаник:

Когда он вышел все, в том числе я, закачали головами, улыбаясь на такую мудрость. Проводив Ботаника глазами, Самвел, наконец, увидел меня, стоящего смирно в уголке. Узнав меня, он кивнул и улыбнулся, сказав:

– Привет, старик, какими судьбами?

– Да вот, зашёл, – сказал я, выходя из тени на свет.

С Самвелом, помимо Неглинной, мы ещё несколько раз встречались на разных городских музыкальных конкурсах. В промежутках между выступлениями групп, мы иногда обсуждали с ним выступления музыкантов или делились впечатлениями от новых дисков, или о концертах известных групп, которые видели или о красивых девушках, которых в нашей местности почему –то днём с огнём не сыщешь, или о каком –нибудь новом алкоголе, который пробовали, в общем обо всём понемногу.

На дворе был 1984-й год.

– Ты чего пришёл? По делу или так? – Спросил он.

– Просто услышал классную музыку на улице и зашёл. Можно побуду?

Самвел великодушно кивнул. Краем глаза я успел заметить, как после слов «классная музыка» Дрон вскинул голову и обвёл всех торжествующим взглядом. Парень за барабанами, после моих слов, начал вдруг очень искусно отбивать двойки, то и дело откидывая прямые тёмные волосы со лба.

– Ладно. Я забыл, ты сам из какой группы? –Спросил Самвел.

– «Сезон», – соврал я, покраснев.

Про «Могикан», инструментальную группу Авангарда, где я до этого работал, упоминать мне не хотелось. А то ещё подумают: «такой молодой, а связался со старпёрами!».

Разумеется, группы, «Сезон», давно уже не было, но врал я в то время примерно также, как дышал. Я даже не знаю, почему это делал. Просто мне казалось, врать необходимо, чтобы выжить. Это был род мимикрии что -ли, как у хамелеона. Здесь одно скажешь, там другое. Ну, и, типа, жив остался!

– Только у нас группа распалась. – Прибавил я всё –таки для правдоподобия. – Всех в армию забрали.

– Ха-ха! – Подал вдруг голос барабанщик, посмотрев на Самвела. – Та же фигня! У меня в группе троих музыкантов – гитариста, клавишника и бас –гитару, забрали в армию! Вася, кстати. Ходер. Группа «Башенные краны».

Он протянул мне руку. Я тоже ему представился.

– А где Балерина? – Спросил я, глядя на Самвела.

– Балерина в больнице. Очередной приступ язвы.

– Ясно…

– У тебя какая специализация? – Спросил меня Вася.

– Бас-гитара, вокал, – глянув в сторону колонки, под которую положил свою бас – гитару Ботаник, сказал я. На самом деле, по тому, где музыкант оставляет гитару, можно понять лабух он или нет. Лабух запросто может прислонить гитару к стене или к колонке, где любой её может задеть и тогда она упадёт и сломается. Профессионал никогда так не поступит. Он положит гитару на пол, на открытое и освещённое место, где её никто не сможет нечаянно пнуть или раздавить.

– Но, конечно, у меня такой красоты никогда не было. – Кивнул я в сторону аппаратуры. Всё, что мы могли себе позволить это усилитель «Тесла» и колонка самопал, вот и всё. А «Маршал», о таком я даже мечтать не мог!

– Ну, что, раз есть басист, может, мы продолжим тогда репетицию, – обратился Дрон к Самвелу.

То, как он это сказал, однозначно давало понять, что так он хочет отомстить ушедшему по делам Ботанику: ты ушёл? Ну и иди! А у нас другой басист!

– Почему бы нет? – Засмеялся Самвел: – «Дым над водой» знаешь? – Спросил он меня.

Ещё бы было не знать композицию, от которой сходило с ума всё наше поколение! Мы переписывали слова этой вещи друг у друга и разучивали наизусть. Разбуди меня ночью и я спою: «в иол кейм оут то Монтрё оф зе лейк Женива шолайн…»!

– Знаю. – Кивнул я. – Кто ж её не знает?

– Бери тогда бас гитару, – разрешил мне Самвел.

Как величайшую святыню поднял с пола тяжеленный «Ирис» и повесил его себе на шею. О, как великолепен был его гриф! Какой изящной головка. Как таинственно сверкали в полутьме сердечники и ободки звукоснимателей. Как нежно отливали зеленью будто облитые воском, запаянные в пластик толстые металлические струны! Как кнопку, открывающую дверь в таинственную пещеру Али-бабы тронул я тумблер усилителя и сделал побольше громкость. И вот уже из колонки ударил под самое сердце сочный, мягкий, чистый басовый звук. Не помня себя от счастья, я стоял и улыбаться, как последний дурак. Подумать только, ведь этой самой гитары всего пять минут назад касались пальцы самого Ботаника – белокурого аристократа сцены, легенды школьных вечеров!

Это на его концертах школьницы с округлившимися уже формами, румяные и напудренные, танцуя возле сцены, посылали ему воздушные поцелуи и подмигивали ему, голосуя вверх двумя пальцами. Парни не могли отвести взгляда от бегающих по грифу его длинных пальцев. И с кем судьба предлагала мне сейчас играть? С легендой сцены Дроном! Это ему, в перерывах между ударами бубна, Ганкин грозил кулаком. И всё потому, что когда Дрон увлекался, он мог в состоянии экстаза закинуть ногу на клавиши и изобразить, как играет Литтл Ричард. Хотя в такие моменты, как многие говорили, Дрону было бесполезно что –либо говорить, настолько он был погружён в себя и свои в эмоции. Ботаник был единственным, кого можно было назвать образцовым музыкантом, ему редко приходилось делать замечания. Зато Самвелу всё время доставалось от Ганкина за то, что он, увлекаясь, чрезмерно импровизировал и брал лишнии ноты. Что касается ударных, то прямо во время концерта, Ганкин мог подбежать к Балерине и, хлопая в ладоши и остукивая по полу ногой, мог показать, какой должен быть темп, если он был не правильный. Короче, Алику, чья бабушка, как говорят, одно время работала с Луначарским, вместе с даром руководителя досталась и обуза быть воспитателем.

Как –то раз в пивной, случайно оказавшись с Ганкиным за одним столом, я слышал, как он жаловался на музыкантов своему другу еврею, известному в городе психотерпевту Вениамину Лойко: «…ну, это гои, Беня, что с них взять?! У гоев же недостаток продолжение их достоинств! Хорошо, если недостаток один и крупный, к нему хоть со временем можно привыкнуть! А то ведь обычно их много и они мелкие…