Яков Пикин – Три огурца на красном заднике (страница 19)

Осень я не любил. Это время года всегда напоминало мне о революции, которая когда –то произошла в России. Давным-давно бабушка рассказывала мне, в Тверской губернии у нас были имение и хутор. Во время революции, устроенной большевиками, мы потеряли всё – и дом, и земли, и доходное предприятие. Теперь у нас ничего не было. Конечно, наверно им, моим предкам, гораздо труднее наверно было пережить весь этот ужас. Ведь сначала у них всё было, а потом, к середине жизни, всё это у них отобрали. У меня же с самого начала ничего не было. Так что же мне было горевать?

Но осень я всё равно не любил. Может потому, что сам характер этого времени года напоминал бунт. Листья валятся сверху будто прокламации, по –революционному ухают ели, воздух, словно объевшийся буржуй, отяжелев, ложится на деревья и начинает там беспокойно ворочаться. Идут по небу отряды грозовых туч. Комары, чувствуя свой скорый конец, принимаются кусаться больней. Стук дятла больше напоминает донос, чем оповещение.

Солнце вроде бы пока ещё греет, но пущенные им копья уже не долетают до цели, застревая в листве и не успевая никого поразить теплом. Дует, казалось бы, всё ещё тёплый ветер, но тебя вдруг ни с того ни с сего возьмёт да и проберёт озноб. Деревья пока одеты, но ты уже знаешь, что ещё немного и вся их листва будет сброшена. Задует норд. А дальше –откроет свои чавкающие уста земля и оросятся вновь жирноватой водой окна, заставив тебя уставиться в них и наморщить лоб. Полезут в голову мысли: «кто я? Зачем живу?». И, приставив палец к виску, застрелится возле мусоропровода сосед, услышав, как хлопнула от сквозняка, закрывшись на замок, его входная дверь.

Дальше к рёбрам батарей нарастут мясо курток и кожа пиджаков, расколются дрова, затопчут доброе имя на стельках промокшие в ботинках ноги, соседи, не подумав, заложат голду, к человеку на улице подойдут двое, чтобы убить его вопросом, в целости ли у него нижние зубы, чтобы помочь им открыть бутылку портвейна…

Изменив родине, ринутся за кордон пернатые. А дальше жахнет по-настоящему Аврора зимнего утра и в душе начнётся такой голодомор, что наполнить её не смогут даже набитые под завязку эшелоны людского мяса, если только в одном из вагонов не будет ехать к тебе она, твоя единственная на свете любовь!

Проходя по обходной тропинке и видя из –за листвы домик с еловой бахромой на крыше, где жили девушки, я вздохнул и подумал, как хорошо бы сейчас увидеть Цилю. Но после случившегося ночью, это было невозможно. Поняв это, я чуть не прокусил себе губу от отчаяния. Надо же было так вляпаться!

Мне отчаянно вдруг захотелось ринуться сквозь чащу к домику Цили, найти её, упасть перед ней на колени и сказать: Циля, я ошибся! Ради бога прости меня! Такого никогда больше не случится! Я буду верен тебе до конца жизни! Я буду любить тебя до последнего вздоха!

Но вместо этого, ещё раз тяжело вздохнув, я повернулся и отправился к реке. Напоённый солнцем звенел луг. Воздух был чист и светел. Аплодировал моему детскому легкомыслию вяз, хлопая жгучими, как зелёнка, перезрелыми листьями.

Стоя у воды, я думал: зачем я отрезал к своей любви все пути? Вот так глупо, по собственной воле? Какой бес меня дёрнул пойти тогда с Наташей? И как я должен теперь вести себя при встрече с Цилей? Ведь рано или поздно мы обязательно встретимся! Может пойти сейчас и сказать ей: кто бы не говорил тебе что -то обо мне, не верь этому! Нет, не так… А, может, при встрече просто равнодушно кивнуть ей и пойти дальше? Такой вроде бы нечаянный жест убивает порой больше, чем обойма слов.

Да, лучше будет пройти мимо с гордой поднятой головой, будто мы никогда не были знакомы! А потом, убежав подальше в лес, молча упасть где –нибудь в зарослях, чтобы вой твоего отчания услышала лишь земля, и кусты шептали бы над тобой: поделом тебе, дурачина, поделом!

У причала водохранилища служащие уже паковали водные лыжи и укладывали в ящики дорогой аквалыжный инвентарь. Со второго августа, по старой традиции уже редко кто осмелится зайти в воду. До самых холодов круги на воде будут выписывать теперь лишь водомерки. Из леса, будто из супермаркета отдыхающие тащили целые пакеты с грибами. Орал у кого –то из магнитофона Высоцкий, предлагая распить на троих Бермудский треугольник. Некий мужчина, встав у костра на колени, дул на угли. А его жена, достав из ведра всё ещё живого окуня, глазами искала, обо что бы шмякнуть этого сопляка, чтобы он не дёргался!

Пока не достали ещё катера и лодки, но мостки для купания уже высохли. Единственным пловцом на воде оставался солнечный блин, чей гипнотический вид погружал твоё сознание в какое -то немое и сытое оцепенение. Стоя у воды и бросая в неё крошки хлеба, ты, как многие до тебя, попадался на крючок опытной плотве, которая приведя своих мальков на экскурсию, терпеливо ждала у поверхности со своим выводком, чтобы показать малькам, как выглядят их заклятые враги – люди.

Сезон завершался и, может поэтому, на душе было пусто и грустно. А вокруг словно шла весёлая ярмарка, где румяный здоровяк Август, выписав лету чек, забирал покупки для своей чахоточной жены – осени.

Бросив остатки хлеба, подобранного у костра, рыбам, я уже собрался идти в домик, как где -то за косогором громко хлопнула дверь, а затем женский голос громко крикнул: «да пошли вы обе!..». Испытывая любопытство, я, отряхнув руки, побежал на крик и, взлетев по дорожке на холмик, за которым начинались домики отдыхающих, внезапно увидел Наташу, которая с вещевой сумкой уходила в сторону железнодорожной станции. Чтобы не быть ей замеченным, вдруг она оглянется, я решил спрятаться за дерево.

– От кого мы шифруемся? – Услышал я ехидный вопрос.

Повернув голову, я увидел на крыльце Зою, которая была одета в дутый оранжевый жилет, под которым с расстёгнутой наполовину молнией, виднелась синяя блузка с глубоким вырезом и кулон на цепочке. Одежда её эта делала невероятно соблазнительной. Её глаза, обведённые синим карандашом, вкупе с синью белков, задорно блестели. Пышно уложенные рыжие волосы светились в лучах уходящего солнца. Полноватые губы, с наполовину съеденной уже помадой словно говорили: хочешь, я и тебя съем, как эту помаду? Услышав моё: «что тут случилось?», она, тронув молнию жилета и отведя глаза, сказала:

– Да так, Циля с Наташей выясняли отношения.

– А где сама Циля? –Спросил я.

– Зачем она тебе? – Кокетливо спросила Зоя.

– Да так просто, хотел поздороваться, – сказал я.

– Поздороваться? – Усмехнулась она. – Ну, ну, иди, поздоровайся. Она у себя в комнате. Только смотри, чтобы она в тебя чем –нибудь не запустила, а то у неё настроение плохое.

– Плохое? Почему?

У меня сразу возникло недоброе предчувствие.

– Да есть причина, – умехнулась она. – Может, пойдём лучше в бильярдную? Там все ваши собрались, поиграем.

– Да-да, хорошо, я сейчас, но только я всё же зайду, поздороваюсь, а то неудобно, – сказал я. – Потом догоню.

Ах, как некрасиво было врать на голубом глазу! Я и не собирался идти ни в какую бильярдную. Лучше б я вернулся на берег, чтобы смотреть на рыб, если Циля даст мне отворот-поворот. Но так устроен человек, что он, как видно, желает быть обманутым! Я смотрел на Зою так, будто нисколько не лукавлю, всё так и есть, сейчас только скажу «привет» и побегу следом за тобой.

Зоя, кивнув, сказала «хорошо», но всё же по тому, с каким подозрительным видом при этом она на меня посмотрела, она не поверила ни одному моему слову. Всё с тем же своим хитрым прищуром, всё теми же лисьими глазами взглянув на меня ещё раз, она, будто ожидая не совру ли я чего –нибудь ещё, сошла со ступенек и пошла по тропинке. Через пару метров, она обернулась и снова бросила на меня взгляд, столь же ироничный, как и все предыдыщие. Но я, делая вид, что отряхиваю руки от берёзовой шелухи, посмотрел на неё в ответ таким наивным и невинным взглядом, что она отвела глаза, и я понял, что выиграл эту дуэль.

– Ладно. Буду ждать тебя в бильярдной, – сказала она и пошла по тропинке в ту сторону.

Проводив Зою глазами, я направился к двери. Зайдя на крыльцо, я оглянулся, почувствовав спиной, что кто-то подглядывает за мной. Оглянувшись, я увидел, что Зоя, в самом деле, осторожно выглядывает из-за дерева, наблюдая за тем, что я собираюсь делать. Это заставило меня прямо-таки всего съёжиться внутри от неприятного чувства, что за мной шпионят. Но, обернувшись во второй раз, я увидел, что Зоя спокойно продолжает идти по тропинке и я без страха толкнул дверь.

В маленькой прихожей горел свет. У самого порога валялся кроссовок. Я откинул его, прижав ногой к стене. За второй дверью был уже знакомый мне длинный коридор. Неприязненно взглянув на дверь, где был накануне с Наташей, я перевёл взгляд на дверь Цили.

Она была приоткрыта. Постояв немного и послушав, я шагнул к ней, осторожно заглянув внутрь. Комната, окутанная сумерками, в этот раз показалась мне неуютной. Это касалось не вещей внутри, а самой атмосферы, которая словно бы впитала что-то враждебное и требовала, чтобы её проветрили. Было ощущение, что недавно в этом месте прошёл эзотерический шторм и поэтому повсюду теперь здесь витали остатки чьих –то духовных испражнений. Циля лежала на кровати у окна, накрывшись с головой одеялом.