Яков Пикин – Три огурца на красном заднике (страница 16)

Там, где другие брали билет, водя рукой над столом и пытаясь, как экстрасенсы определить, какой из них они знают, я подходил с наглым видом и брал первый попавшийся. Потом я садился, клал билет перед собой и смотрел в окно, будто рассчитывая целый час любоваться пейзажем. На самом деле я ждал вдохновения. И через некоторое время оно действительно приходило.

Потом я говорил себе: «Циля, ради тебя я всё решу»! Будто бы от скуки я разворачивал бидет к себе. И –о, чудо! Одного взгляда на него мне хватило, чтобы я узнал вид неравенств, которые много раз решал дома. Конкретно в этом случае мне предлагалось извлечь корень из четырёх, а затем сложить его с целым числом и дробью в левой части. В правой части нужно было вычислить логарифм из девяти по основанию три, минус дробь да плюс ещё одно целое число. От нечего делать я начал решать. Корень из четырёх это просто два. А логарифм девяти по основанию три, та же двойка! В нашей математической школе эту задачу решил бы даже двоечник Ва.

Всё ещё не веря в такую удачу, я трижды перечитал вопросы к заданию и написал ответ. Передав его симпатичной ассистентке, я не забыл ей улыбнуться и сказать свою настоящую фамилию – «Адье», в смысле пока. Всю обратную дорогу я улыбался, вспоминая берёзки, и напевал про себя детскую песенку: «дважды два четыре…».

Проснувшись ещё через два дня, я теперь уже в абсолютном траурном настроении поехал писать сочинение. Тут даже никакие заклинания, что я это делаю ради Цили, мне не помогли. Я почти на сто процентов был уверен, что на этот раз мне уж точно не светит.

Тут надо пояснить. В школе с литературной классикой я был не в ладу. Роман «Обломов» усыпил меня на девятой странице, «Отцы и дети» на четвёртой, «Новь» Тургенева на второй. Самой жестокой пыткой для меня, оказалось, читать Достоевского. У этого классика было довольно странное чувство юмора. Он наделял героев такими характерами и привычками, что смеяться ты начинал оттого, что тебе, слава господи, удалось дочитать главу до конца! А внезапные приступы безумия его героев? А Раскольников, убивший старушку топором? Нет, было в этом во всём что –то от крестного знамения путника, который укрылся под листья дерева за мгновение до удара молнии. Я уворачивался, как мог, пропуская целые абзацы и страницы. Но всё равно, прочитав главу, я чувствовал себя обессиленным.

Однажды, раскрыв «Бесов» и прочитав десять страниц, весь оставшийся день я пролежал без движения в кровати, пытаясь набраться сил от телевизора. Прочитанное мною под давлением взрослых «Преступление и наказание» окончательно подорвало моё читательское здоровье. Убив старушку, Раскольников словно бы задел обухом мою несовершеннолетнюю душу. Теперь я обходил книжный шкаф стороной, как интеллигент, укушенный электрическим счётчиком.

Лечение Одоевским и Пушкиным не дало ремиссии. Гоголь, как мне казалось, манипулирует трупами. Лермонтов… что тут говорить? Его Печорин и был настоящий демон. Чацкому было горе не от ума, а от его недостатка. Короче, дореволюционной классике я предпочитал советскую. Вот, например, роман «Молодая гвардия". Всё понятно. Юноши и девушки борются с фашизмом. Они так юны и чисты, что врагам не удаётся запятнать их, даже сбросив в угольную шахту. Непрошенная ирония лезла в мои школьные сочинения, портя картину моей успеваемости. Базарова я там называл выскочкой, капитанскую дочку треской в мармеладе, Дубровский напоминал мне осатанелого налоговика…

Удивительней всего, что преподаватель литературы читала мои сочинения всему классу, интонируя в нужных местах так, чтобы класс смеялся до слёз. Возвращая мне сочинение, учительница литературы, картинно вздыхая, говорила: «хорошая голова олуху досталась»! Плохо, что выставляя меня этаким зубоскалом, она не требовала от меня взыскательного отношения к литературе, думая, наверно, что меня это лишь испортит. Пожалуй, я был единственным в классе, кто писал школьные сочинения, ориентируясь исключительно на методичку. Но зато там было всё было железно, а содержание романа излагалось предельно схематично. Например: «Анна Каренина –символ духовной опустошённости» или «Толстой – зеркало русской революции», «Пугачёв –отзыв на чаяния русского народа». Лаконизм, так сказать, в его обезжиренном виде. Но зато и отягчающих работу мозга компонентов тут не было…

И вот час расплаты настал. Экзамен в институт требовал не только грамотного изложения текста, понимания фабулы, но и знание характера персонажей. Институтский преподаватель записывал на доске одну тему за другой, вызывая у меня приступы тошноты один сильней другого. «Базаров и Грушницкий», «Хлестаков и хлестаковщина», «Образ народа в «Войне и мире» Льва Толстого», «Чацкий и фамусовская Москва»…Я уже хотел поднять руку, чтобы попроситься выйти, как вдруг институтский методист записала на доске: «Подвиг советского человека в произведении Леонида Ильича Брежнева «Малая Земля». Слабая искра надежды блеснула в глубине моего сознания, осветив на миг скудную библиотеку души.

Читал ли я «Малую землю» Брежнева? Нет, конечно! Хотя книгу с таким названием я встречал. Правда, автором там был не генеральный секретарь нашей компартии, а некий рядовой морпех Соколов. Она мне действительно понравилась. Этот Соколов с непередаваемым чувством юмора рассказал в своей книге о небольшом отряде морских десантников, которые, высадившись на крошечном участке земли под Новороссийском, стали непреодолимой преградой для фашистских захватчиков. Поскольку книгу Брежнева, как я уже говорил, не читал, то просто пересказал книгу Соколова, опустив некоторые личные детали и приписав её авторство Брежневу. Возможно, именно за отсутствие деталей мне и снизили оценку до четырёх с минусом. Но "четыре", друзья мои, на вступительных экзаменах в институт была хорошей оценкой!

Последним был экзамен по английскому. И вот тут вопрос о Past indefinite, выражающий законченное действие в прошлом, меня действительно ввёл в ступор. Не то, чтобы я не мог отличить Past indefinite от Past continuous, нет. Просто из –за волнения я забыл, что это может означать в принципе. Весь экзамен в голове отчего -то крутилась назойливая фраза из песни Битлов: «Yesterday all my troubles seemed so far away». Так я и сидел, напевая про себя мелодию, и думая: «Вот и конец тебе, шизик. Сик транзит глория мунди! Хотела божья коровка взлететь, да вымя её не пустило…». Но тут меня осенила догадка: ведь эта песня могла быть ответом к заданию! И действительно, заглянув в билет, я увидел глаголы с окончаниями «ed» и другие в прошедшем времени. «Ну, не могут же легендарные «Битлз» меня подставить!», подумал я. И, выписав фразы с такими окончаниями, я сдал работу. Все ответы оказались верными!

Я почти был уверен, что поступил в институт. И всё –таки день, когда были вывешены списки первокурсников, мне не забыть никогда. Листки списков шевелились на стене, как оперение крачек на скале посреди бушующего моря. Казалось бы, сделай шаг и проверь – в списках ли ты! Но студенты жались группками, как тюлени на скалах, боясь подойти к воде и думая, как бы так осторожно приблизиться к краю, чтобы косатка с не проходным баллом не утащила тебя на глубину. Некоторые смельчаки, нерешительно потоптавшись всё –же отделялись от групп, подходили к стенду и изучив списки –о, счастье! – начинали радостно улыбаться.

Другие долго перечитывали фамилии поступивших, а затем отруливали с понурым видом. Помню, выйдя из автобуса, и увидев толпу, я презрительно усмехнулся: чего бояться –то? Но в двух шагах от списков я, как и все, вдруг остановился. К спискам меня не пускал мощный психоэмоциональный прибой, вызванный абитуриентами.

– Понимаешь, мне нужно хотя бы одну пятёрку иметь, – услышал я слева от себя дрожащий голос какой- то девушки, которая общалась со своей подругой:

– Чтобы пройти по баллам. Но у меня –то её не было, я точно знаю.

– А, ясно, – сказала её собеседница. – Но ты уже посмотрела списки?

– Да нет, боюсь чего –то подойти, блин!

«Ну, а я не буду девушкой!», подумал я и стал протискиваться к доске, на которую были прикреплены списки. Вот они, листки. Фамилии вдруг запрыгали у меня перед глазами, как рельсы «Американских горок» во время набора скорости. Но потом я увидел что –то знакомое: «Ар..». Арье! Это же моя фамилия! Я повернулся ко всем с улыбкой. «Поступил?», спросил меня кто –то. Я молча кивнул, слов не было. Вот мама обрадуется! «Он поступил!», слышал я сзади, «везёт же людям!»…

Мобильных телефонов в то время не было. Позвонить и поделиться своей радостью с друзьями или мамой я не мог. Чтобы донести радостную весть, мне вначале нужно было вместе с ней куда -то приехать.

Некоторое время, сидя в автобусе, я размышлял над тем, как всё это ей преподнесу, но потом, по мере того, как автобус подъезжал к дому, я вдруг поймал себя на мысли, что абсолютно не хочу учиться на банковского клерка. Это было не моё. Я ведь любил музыку. К тому же, раз я так легко поступил в институт, то есть, почти не готовясь, то я куда угодно могу точно также пробиться! Разве нет? Вот такие были у меня тогда глупые мысли.

И всё же факт оставался фактом: я поступил, и осенью мне ждала первая институтская пара. Однако как я ни старался представить себя в рубашке и с галстуком, а потом чинно выдающим ещё старикам пенсию, обрабатывающим квиточки с квартплатой, мне это не удавалось. Тихая жизнь заурядного клерка меня пугала. Неужели разом придётся забыть всё, что ты любишь – и рок музыку, и громкий смех, и крики: "эй, чувак!", думал я. Нет, это невозможно. И что же я получу взамен? Стабильную зарплату и два выходных? Нет, СССР не та страна, где следует похоронить себя заживо!