Яков Пикин – Девять кругов рая. Книга первая. Он и Я (страница 3)

Скажу честно, я мать осуждал, думая: кого ты собираешься ублажать, дура? Этого ублюдка? Конечно, спустя годы я понял, что людям иногда не приходится выбирать, с кем жить.

Нашим соседям по коммуналке, о которых я уже говорил, такие сцены были неведомы. Их глава семьи дядя Семён не напивался, не угрожал семье ножом или монтировкой, хотя работал обычным крановщиком, и жили они по -моему вполне мирно.

Жену дяди Семёна звали тётя Шура. Ещё у них была дочь Марина. Иногда я рассказывал тёте Шуре и дядя Семёну про школу. Поскольку я любил выдумывать и себя выставлял молодцом, а учителей дураками, то дядя Семён во время моих рассказов, поглядывал недоверчиво на жену, а один раз даже откровенно покрутил себе пальцем у виска. Но я на него за это не обижался, я же знал, что люблю приврать, но он мне всё равно нравился.

Разные открытия в коммуналке в то время имели тоже коммунальный и потому не всегда приличный характер. Однажды, когда я остался спать один в комнате, отчим с матерью куда –то уехали, под кроватью родителей вдруг начали взрываться закрутки. Пришла заспанная тётя Шура, жившая через коридор, встала на колени и, бормоча себе что –то сердитое под нос, начала переставлять туда-сюда под кроватью банки с консервированными огурцами и помидорами. Возилась она долго. На тёте Шуре была ночнушка. Спала она без белья. Я не сразу понял, что это за петушиный гребешок вяло свисает у тёти Шуры снизу между ягодиц. Когда понял, закрыл глаза и перестал дышать. Этот случай открыл мне глаза на то, как мерзко может выглядеть любовь в старости. Нет, надо брать всё от жизни, пока молодой!

Красивой одежды почти ни у кого из моих соседей не было. Многие одевались в ширпотреб. Когда сосед дядя Семён купил тёте Шуре шубу, то к нам по очереди стали приходить все соседи, чтобы посмотреть на обнову. Они заставляли тётю Шуру крутиться туда-сюда, снимать и надевать по сто раз шубу, хотя на улице стояла жара и просили пройтись. И, хотя тётя Шура была уже вся взмокшая, она всё равно безропотно надевала в очередной раз шубу и крутилась и вертелась перед каждой новой соседкой и на лице у неё была написана радость.

Те, у кого денег на покупные вещи не было, делали моду сами. Одна наша соседка с лицом мультяшной мухи –цокотухи, была очень талантлива в плане кройки и шитья. Звали её Люся. Обычно Люся выходила на улицу, одетая в безразмерные топы сверху и широченные брюки-клёш снизу, которые сама же шила. Думаю, в наше время, она бы заработала приличные деньги, создав свой личный бренд. Но в СССР любой частный бизнес считался незаконным и всё, что она могла – это шить для себя или знакомых за мизерную плату или просто выпивку.

Наверно, такое положение дел Люсю не совсем устраивало, потому что часто мы видели её в протестном настроении, то есть, попросту говоря пьяной, идущей нетвёрдой походкой вдоль нашей трёх-подъездной пятиэтажки и излишне бодро машущей при ходьбе руками. Очередной наряд при этом колыхался на ней на ветру, как штапельное бельё вокруг креста, на который оно было сверху наброшено.

Выпивала Люда часто, но ела, по -моему, редко. Мужа у портнихи вообще не было. Дойдя до своего подъезда и увидев сидящих возле него на скамейке вечных старушек, она, уперев руки в бока, начинала обзывать их всякими словами, среди которых «политбюро с кладбища!» и «невесты сталинские!» были самыми безобидными. Удивительно, что бабушки на неё совершенно не обижались. Глядя, как она, шатающейся походкой заходит в подъезд, они лишь качали головами ей вслед и, цокая языками, шептали испуганно: « напилась Людка опять наша, мужика бы ей»! И все после этого согласно кивали головами и цокали языком. Всё это длилось, пока какая нибудь старушка не добавляла: «Язык –бы ей малость подрезать ещё, а то он совсем без костей у неё»! И тут все опять начинали вздыхать, говорить: "да-а-а" и кивать при этом. И всё это продолжалось до тех пор, пока какая- нибудь третья не замечала: «Но как шьёт, как шьёт»! И все опять кивали, и цокали, и вздыхали.

Так мы жили. Автомобили, дачи, поездки заграницу, всё это было в то время непозволительной роскошью. Обычно посмотреть на красивую жизнь мы ходили в кино. Гуляя потом с пацанами во дворе мы обычно выдумывали новые ходы сценариев для любимых героев, которых боготворили. Обычно это были какие -то дикие сюжеты, где герой сражался с целым полком, например, или даже армией, и выходил из них, конечно же, победителем. Мы помогали герою сражаться, размахивая руками и делая губами «фр-р, фр-р!! Бфф-бфф!!», изображая удары, выстрелы и взрывы. А потом, перевозбуждённые, падали в траву и ржали до колик. Когда это проходило, мы начинали обсуждать, почему у них всё есть, машины, там, красивые вещи, женщины в дорогих мехах, а у нас ничего нету. Ответа на это не было.

Как самый умный среди друзей, я почему –то был уверен, что виноват всему строй, который мы избрали, социализм или коммунизм. А мои друзья, между прочим, совсем так не думали. Они говорили, что у них там заграницей тоже плохо, просто они этого не хотят нам показывать. Я с ними спорил и даже ссорился из -за этого. Иногда мы из-за этого дрались. И тогда я подолгу не выходил с друзьями гулять.

Сидя дома после школы, я смотрел телевизор и мечтал. Мне очень хотелось всегда после их слов сразу отправиться в какую -нибудь капстрану, Францию, Германию или Америку, чтобы лично проверить, правда ли, что там так, как у нас или нет. Но из –за того, что социализм таких неизвестных, как мы с мамой не выпускал, на душе становилось гадко. «Сам бы взял и не поехал!», уныло думал я, глядя на Юрия Сенкевича в телевизоре. «Мне, может, это в первую очередь надо -поехать! Я тоже хочу знать, как там всё на самом деле. Отойдите от меня все! Чего вы ко мне все привязались, суки?». И кидал в телевизор воображаемым камнем.

На словах я как многие, тоже старался любить свою страну. Я же говорил, что не был глупым мальчиком. СССР – лучшая страна в мире, кричал я месте со всеми на школьных линейках. А про себя думал, Африка, наверно, и та симпатичней. О капиталистических странах я и мечтать не смел, такими они в моём представлении были запретными. «Это ж какие наверно связи надо иметь, что бы туда попасть!», думал я, возвращаясь домой с очередной гулянки и ожесточённо вырывая на ходу высокую траву, которая, если честно, была тут вообще ни причём.

Приходя домой и заглядывая в кастрюлю с прокисшим супом, я думал: мы были обречены прозябать здесь, в этом Подмосковном дурдоме до конца жизни и после смерти быть закопанными на местном кладбище? Вот это и называется человеческой жизнью? И это всё, что со мной будет?!

Едва ли не через день отчим напивался, приходил домой и пугал всех, берясь за нож или топор, бил мать, выгонял на улицу меня и её. Не трогал он только свою дочь, мою сестру, и за это я её ненавидел.

Мне казалось, такой моей жизни не будет конца. С каждым днём моё ощущение, что я оказался в ловушке, из которой нет выхода, крепло. Бродя ночью под своим окнами и ожидая, пока мой отчим заснёт, я думал, какой ужас! Как я сюда попал? В этот мир, в эти дома, ко всем этим людям? Неужели так и пройдёт вся жизнь? Где то чудо, которое должно меня спасти?

Я вглядывался в прохожих, пытаясь найти в их лицах какое -то сочувствие, какую-то похожую на мою скорбь. Но люди шли равнодушные ко всему, уставшие после работы и по-моему всё, о чём они думали, это как бы поскорее поесть.

Я думал, что кто –то, взглянув на меня, остановится и скажет: ну, ладно, парень, ты достаточно настрадался, пошли, я покажу тебе выход из всего этого. Но никто не останавливался. Либо останавливался, чтобы спросить: «чего уставился? Мама не научила не смотреть"? Или того хуже: "Чего вылупился? В глаз давно не получал?».

Как же так случилось, думал я, отводя от человека глаза и ускоряясь, что до меня никому нет дела в этом мире? Буквально ни одной живой душе! Я искал ответа на тёмном небе, в звёздах, но и там его не было.

Неужели так всегда и будет, думал я, забегая на опушку тёмного леса, освещённого лишь Луной, садясь на корточки под деревом и разглядывая землю под ногами. А если нет, то где выход? Какой –нибудь хруст ветки внезапно пугал меня и, вскочив, я мчался обратно к домам и здесь, пристроившись на скамейке, дрожа от холода, поглядывал на свои по-прежнему горящие окна, сидел, обхватив руками плечи, мечтая о бутерброде с колбасой и горячем чае. Когда же она ляжет спать, эта египетская гадина, думал я про отчима?

Когда в окнах гас, наконец, свет, я, подождав ещё немного для страховки, вставал и бежал домой. Тут, стараясь не шуметь, я, наскоро перекусив чем попало, нырял в постель, сворачиваясь калачиком и, слушая храп отчима, не отвечая на вопросы, заданные тихом шёпотом матери: «ты где был? Я уже вся извелась!». Весь скукожившись, я думал: наверно, я сам виноват, что не замечаю выхода. Он обязательно должен быть, как в тех сказках, которые я смотрю каждое воскресенье в кинотеатре, куда хожу по абонементу, купленному матерью. Возможно выход совсем рядом, и я его даже видел, но проходил мимо, потому что туп, как валенок! Может, ответ вон в тех книгах, которые стоят на полках! Засыпая, я думал, почему же я до сих пор их не прочитал? Завтра же начну.