Яков Пикин – Девять кругов рая. Книга первая. Он и Я (страница 15)

– У меня поварихи, знаете, как руку на этих печёнках набили! – Сразу запела она в другом регистре, как инструмент, который настроили выше:

– К нам рабочие, те, что приходят обедать, сразу прямо спрашивают: девчонки, вы нам вымя -то своё дадите? И смеются. Уж такие приветливые! Мы и уши свиные очень даже хорошо научились готовить. Их рабочие прямо обожают. А какие мы холодцы варим – вы бы попробовали! А заливные, а паштеты?…

– Мы в курсе ваших успехов. – Сухо произнёс директор, повозив перед собой лист бумаги, будто подыскивая ему место:

– И постоянно вас отмечаем в приказах. Не об этом разговор сейчас. Ладно, садитесь. Мне бы хотелось узнать, что на это скажет начальник производства молодёжного кафе. Где он? Он здесь?

Все посмотрели на меня. Я встал.

Совершенно не готовый, что меня так быстро спросят, но повинуясь майне председателя, я сел, но потом опять встал. Никакой речи, повторюсь, я не готовил. У меня на это просто не было времени. В голове всё смешалось: говяжье вымя, куриная печёнка, свиные уши…Я чувствовал себя не до конца пережёванным жмыхом во рту у коня или даже самой лошадью. Мне хотелось ржать. А надо было говорить что –то серьёзное.

Вообще, что такие собрания – это довольно опасная штука, я ещё не знал. И то, что если здесь присутствуют люди в тёмных костюмах из Отдела по Борьбе с Хищениями Социалистической собственности, то это не просто так, мне тоже не сказали.

Меня также никто не предупредил, что здесь только дай повод, и тебя замучают разными проверками, поэтому всегда нужно быть начеку! Из школьного опыта я усвоил, что собрания, это когда люди наперегонки валят друг на друга вину и бесперебойно балаганят. Но этот тип поведения, кажется, здесь совсем не подходил. Хорошо у меня в душе прозвенел тревожный звонок, то есть, мой любимый ангел меня посетил, и я понял, что сейчас надо собраться. Кашлянув для солидности, как это делали обычно бывалые заведующие производствами, я начал:

– Товарищи, дело в том, что каждый делает то, что у него лучше всего получается. Для рабочей столовой, может, лучше чтобы это были блюда из рубцов, обрези и первосортного говяжьего вымени. Дёшево и, как говорится, сердито. Для рабочих это действительно важно. А нам дай это вымя, мы его, может, не до конца испортим, но приготовим уж точно не так вкусно. А, между прочим, рабочий класс любит, чтобы его кормили вкусно…

Краем глаза я посмотрел на председателя: тот, опустив голову и вертя в пальцах карандаш, согласно кивнул головой. Это меня подбодрило:

– К нам кто ходит, товарищи? Комсомольцы, молодёжь…– чувствуя, как в окружающих растёт и крепнет поддержка, смелее продолжил я. – Этих холодцом или там выменем не накормишь. Вот если б его им потрогать дали, тогда другое дело…

Многие из мужчин, бывших на собрании, тут же засмеялись, но председатель, подняв глаза от стола, сразу же осёк их, постучав карандашом по столу:

– Прошу серьёзней. Продолжайте.

– Я и говорю: как мы можем отбирать у товарища Айсыгуллиной отличные продукты, которые любит рабочий класс? Я представляю, как мы удивим рабочего, дав ему вместо нормального обеда из трёх блюд один бутерброд с чёрной икрой! Или крабовый салат. Давайте скажем честно: молодёжь, что к нам ходит, берёт деньги у своих родителей, порой тех самых рабочих, которые экономят деньги, обедая в дешёвых столовых. Если мы нагрузим столовую дорогими продуктами, а себе в ресторан возьмём дешёвые, то нарушится зыбкая гармония, которую мы с таким трудом достигли! И, потом, товарищи, мы же не кормим этими продуктами иностранцев. Мы отдаём это нашей советской молодёжи, трудовой, подчёркиваю, молодёжи, которая много учится и заслуживает самого лучшего! Посмотрите, на каждом стенде написано: «молодым у нас дорога!». Вот наше кафе и призвано кормить их, так сказать, в пути. Когда они придут и станут рабочими, как их родители, они смогут наесться этого вымени досыта!

Закончив, я сел, увидев, как Софья Марковна Дюре на последних словах победно глянула на Айсыгуллину. Та, не ожидая такой речи и видя, что дело свернуло к политике, сидела, выпучив узкие глаза и вжав голову в плечи. Моя речь оказалась даже сильнее, чем я сам того ожидал. После моего выступления уже никто не хотел говорить.

Ещё немного пообсуждав текущую повестку, директор объявил собрание закрытым и все стали потихоньку расходиться. В коридоре меня догнал инструктор городского Комитета комсомола товарищ Санин и, пожав мне руку, сказал:

– Ну, ты молодец!

– В смысле? – Не понял я.

– Не скромничай. Ты же у нас оказывается Цицерон, Сцевола!

– Кто?

– Не важно. Хорошо сказал. Молодец! – Похвалил он меня.

У комсомольского лидера было такое притворно –льстивое, закалённое в закулисных интригах гладкое и без единой морщины лицо, так что глядя на него было непонятно, серьёзно он говорит или шутит.

– Какое там хорошо…-забормотал я. – Слова деревянные, в голове труха.

– Нет, ты не наговаривай на себя! Я же правда, искренне восхищаюсь. – положил он руку мне на плечо. – Может, тебе к нам, в Горком? В отдел Агитации, а? Ты комсомолец?

– Нет.

– Жаль, – он цокнул языком.

– А где учишься? Как тебя зовут, напомни?

– Матвей. Кононов.

– Валера, очень приятно.

Он потряс мне руку:

– Так где?

– В торгово-экономическом. Я пока не закончил.

–Торговля? Зря! Это не твоё, поверь, старик. Тебе надо в журналистику, иди, сделаешь карьеру! Ну, пока!

И, похлопав снова ещё раз по плечу, он ушёл, будто бы случайно забыв пожать мою вытянутую руку.

Он ушёл, а я остался стоять. Его слова, произнесённые, вполне может быть даже всуе, заставили меня впервые серьёзно задуматься. Что правда ждёт меня в будущем, думал я. Работа с утра до ночи в кафе? Обслуживание свадеб? Продажа из-под полы спирта пополам с шампанским? Регулярные поездки на базу, где за взятку можно получить дефицитный товар. А если однажды поймают? Тогда прощай свобода и здравствуй небо в клеточку? Но даже если жить честно, то что я получу? Всё ту же работу с утра до вечера, только без денег. А эти собрания? Детектор лжи, наверное, и то приятней. Одна Айсыгуллина чего стоит! Уйти из кафе? Тогда будешь мечтать как все о прогрессивке и тринадцатой зарплате, чтобы поехать летом на десять дней в Анапу. А мне хотелось не просто денег, мне хотелось творчества, каких –то иных человеческих отношений, участия в тех великих переменах, которые переживала страна. Я не хотел быть от всего этого в стороне!

Чёрт возьми, почему всё так несправедливо, думал я, возвращаясь пешком из офиса Треста столовых к себе в кафе. Ведь я и сам думал пойти в журналистику! Ну, допустим, я всё брошу и пойду в какую –нибудь газету. Что я там предъявлю? Я стал скупо, как какой- нибудь Гобсек посчитывать, что у меня есть за душой, чтобы предъявить в газете.

Во- первых, несколько публикаций в прессе. В одной из них, напечатанной в довольно популярной комсомольско -молодёжной газете, опубликовали мой отзыв на фильм латышского режиссёра Юриса Подниекса «Легко ли быть молодым»? Там я всячески изощрялся, написав, что фильм напоминает мне сон подыхающей от яда крысы в тёмной каморке. Что фильм вызывает судорогу навроде той, какая бывает у человека, которому к носу поднесли нашатырную ватку. Что подростки в фильме танцуют под рок -музыку так, будто перед этим им вкололи трифлюперазина, дали заснуть, а потом специально растолкали. Что юноша –паталагоанатом, разделывающий в кадре трупы, точно имеет дело с резиновыми куклами, ничего не чувствующий, хотя и симпатичный малец, заколачивающий на мёртвом теле вполне живые деньги. Что фильм, который снимает один их героев картины, это прекрасно, но, помилуйте, кто это будет смотреть? И, главное, где эту дрянь собираются снова показывать? Я специально отпрошусь с работы, чтобы пойти туда с друзьями и ещё раз поплеваться. Ну, и всё в таком духе. Человеку в то время приходилось извиваться, как червю, что похвалить спорную картину. Ещё я написал в своём письме, что единственные по -настоящему крутые парни в фильме это солдаты, воевавшие в Афганистане, но только странно, почему они выглядят, как отсидевшие за курение травки цыгане и на их лицах нет никакой улыбки, не говоря уже о победной? «Что вообще творится, где настоящие герои?!», так заканчивалось моё письмо, которое опубликовали.

Вторая моя публикация касалась первой древнейшей профессии. Там я, прикинувшись идиотом, вполне по –дурацки задавал вопрос, какой вред может принести работа проститутки, если она только и делает, что занимается любовью? Что в этом, собственно говоря, плохого? В своём опусе, кроме того, я рассматривал проституцию не с точки зрения морали, а с точки зрения общественной полезности. «Если при этом контролировать их с медицинской точки зрения», говорил я, то в их работе вообще нет ничего предосудительного. Проститутка без обмана даст вам то тепло, на которое вы рассчитываете! Она раскроет для вас объятия, даже если от вас отвернулся весь мир. Она будет говорить с вами о своих делах, как будто вы всю жизнь знакомы! Она исповедует вас, причастит вином, обсудив грехи не хуже любого священника, и вы уйдёте от неё с лёгкой душой, почти, как из церкви! Она, наконец, единственная из женщин, которая может сказать: «я буду всегда вас ждать!» и ни капли не солжёт.