Яков Нерсесов – «Свет и Тени» французских маршалов времен эпопеи неуемного «генерала Бонапарта» (Тулон, 1793 – Ватерлоо, 1815): от Бернадота до Мармона (страница 23)
… какой бы ни была причина бездействия Бернадотта, вся армия не только громко осуждала его, но и с нетерпением ждала самого сурового наказания для наполеоновского свояка. Повторимся, что среди большинства генералов, не говоря уж о маршалах, его никогда особенно не любили. Рассказывали, что взбешенный Наполеон потом дико орал на него: «Вас нужно отдать под трибунал и расстрелять!» В порыве гнева он вроде бы даже подписал приказ об этом, но затем передумал и разорвал его. Он даже признавался в этом, но уже много лет спустя – о-ве Святой Елены. Поговарили, что и на этот раз якобы не обошлось без заступничества… опять-таки Дезире Клари! Кое-кто потом был склонен объяснять непоследовательность Бонапарта не только его своячеством с Бернадоттом и светлыми воспоминаниями о первой юношеской любви, но расчетом на то, что князь Понто-Корво, все же, осознает всю тяжесть своего поступка и постарается загладить его. Будущее показало, что семейная снисходительность (или, просчет?) Наполеона была ошибкой, которая дорого обойдется ему. Мало того, что Бернадотт так и не осознал свой проступок, но позднее, в качестве кронпринца Швеции изменил своему императору и выступил против Франции. Правда, с тех пор Бонапарт окончательно убедился, что главная черта Бернадотта – умение отсутствовать в решающем месте в решительный момент. Очевидно, именно с той поры Наполеон стал открыто недолюбливать самоуверенного наваррца…
Резюмируя, повторимся, что история эта – темная, оставившая «мутный след» на и без того, порой, нечетком «рентгене» наполеоновского маршала Жана-Поля-Батиста Бернадотта. Более того, маршал Даву с этого времени относился к князю Понте-Корво с презрением, очень часто именуя его либо «этот жалкий Понта-Корво», либо «этот негодяй Понтакорво» и, судя по всему, имел на то право.
Полководческая репутация наваррского бахвала оказалась столь сильно подмочена, что он, всячески стремясь хоть как-то сгладить негативное впечатление от его «неджентльменского» поведения под Ауэрштадтом, полез из кожи вон в преследовании остатков панически отступавших прусских войск после двойного фиаско под Йеной-Ауэрштадтом.
Здесь Жан-Поль-Батист проявил энергию и решительность!
И под Халле и под Тресковым 12-тысячный I-ый корпус Бернадотта был на высоте, разбив в пух и прах последний прусский резерв под началом принца Фридриха Вюртембергского, двигавшийся для прикрытия отступления уже не существующей армии. Потом ему было приказано «сесть на хвост», ретирующихся на север 21-тысячных войск его старого знакомца по Ганноверу, гусара по призванию, Гебхарда Лебрехта Блюхера (1741—1819). Авангардно-арьергардные стычки (у Бернадотта впереди шел генерал Дюпон) следовали одна за другой. В лесах между Ябелем и Носсентином Блюхеру, прикрывшемуся вчетверо большей, чем у противника кавалерий, все же, удалось оторваться и уйти в ночную темноту.
В той схватке Бернадотт оказался в головном отряде и чуть не погиб под копытами своей собственной кавалерии: конь сбросил его на землю уже в темноте, когда его всадники ринулись в атаку. Князь Понте-Корво чудом остался жив и даже не помят. На следующий день судьбе снова было угодно уберечь маршала от невзгод: он попал в окружение и лишь резвость скакуна спасла его от плена (либо даже смерти!?): резким вольтижерским курбетом он смог вырваться и умчаться к своим из кольца вражеских всадников, жаждавших взять французского маршала живым.
Только после взятия Шверина, к вырвавшемуся вперед других наполеоновских частей Бернадотту, присоединились Ланн (Сульт?) с Мюратом и все они кинулись вдогонку за 14—15 тыс. все еще боеспособных беглецов упрямого вояки Блюхера, двигавшимися в Любек, где они рассчитывали укрыться от назойливых наполеоновских маршалов. Вскоре французы окружили этот старый ганзейский город и приступили к его осаде, поскольку Блюхер был полон решимости драться до последнего. Но Бернадотт после «неприятной заминки» под Ауэрштадтом «рвал и метал» и именно на его участке наполеоновские солдаты ворвались в город и начались городские бои, в ходе которых отчаянный смельчак Блюхер с 9 тыс. штыков и сабель успел-таки выскочить из города.
После чего в Любеке началась дикая вакханалия грабежей и насилия над горожанами. Остановить их долго не представлялось возможным, поскольку в городе перемешались подчиненные сразу трех маршалов. Депутация любекцев кинулась было к Бернадотту с просьбой прекратить разгул солдатни, но тот лишь развел руками: помимо его подчиненных в Любеке буйствовали солдаты еще двух маршалов и требовалось единодушие в приказах на отбой. В конце концов, «консенсус» среди маршалата был найден и благодарные любекцы положили «в карман» именно Бернадотта соответствующее «приношение».
Блюхеру не удалось прорваться к Травемюнде: его окружили полностью и предложили капитулировать при условии, что все пленные сохранят свое имущество. Старый гусарский рубака, «загнанный в угол», вынужден был признать безвыходность положения и сдаться.
Безжалостным преследованием пруссаков Бернадотт частично искупил свои грехи перед «коллегами по кровавому ремеслу» в Великой армии Наполеона. Впрочем, важнее – другое…
Проштрафившемуся в самом начале прусской кампании Бернадотту, в ходе преследования бегущих пруссаков удалось не только «набрать вистов» перед своим императором (захват Халле, Бранденбурга, Любека и других оплотов «прусского милитаризма»), но и получить козырную карту на будущее.
Дело в том, что именно ему под Травемюнде сдадутся в плен ок. тысячи шведских пехотинцев и кавалеристов с 6 пушками и несколькими сотнями лошадей. Их отправил в помощь пруссакам-союзникам шведский король Густав IV Адольф. Один из пленных шведских офицеров граф Густав Ф. Мёрнер потом отплатит сторицей князю Понте-Корво за предупредительное и внимательное (можно даже сказать, весьма ласковое!) отношение к нему и его соотечественникам не по своей воле вляпавшимся в беду. По словам хорошо знавших Бернадотта современников, наш беарнский горлопан, «когда хотел, имел очень приятные манеры. Особенно сильно он желал создать себе репутацию хорошо воспитанного человека в глазах иностранцев…». Вот и в этом судьбоносном в будущем случае для наваррского «выжидалы» он из кожи лез вон только бы оставить о себе самое наилучшее впечатление. Вскоре о благородном и любезном французском маршале заговорит вся… Швеция! И совершенно особое отношение Бернадотта к шведам обернется для него невероятной удачей – !
Но это будет потом…
А пока с Пруссией было покончено (по крайней, мере, так по началу полагал французский император) и наполеоновские войска ушли дальше на восток, в сторону границ российской империи, поскольку там из своей «заснеженной берлоги вдруг начал вылезать разбуженный от зимней спячки грозный русский медведь, который не любит, когда кто-либо слишком близко приближается к его берлоге»: армии Беннигсена и Буксгевдена.
В общем, встать на зимние квартиры Великой армии после разгрома Пруссии не удалось.
Сам Бернадотт остался наводить порядок в Любеке, благо у него уже имелся немалый административный опыт по этой части. После чего он со своим корпусом пошел догонять остальных. Доверие Бонапарта после столь успешного преследования бегущих пруссаков к нему возросло настолько, что маршалам Нею и Бессьеру было жестко приказано координировать все свои действия с войсками именно князя Понто-Корво. Это, конечно, не вызвало у них большого энтузиазма, поскольку взаимоотношения в маршальской среде были крайне напряженными и это, еще мягко говоря.
Начиная свою наступательную кампанию в богатой Пруссии, Наполеон явно не собирался в очередной раз тягаться с русскими и, тем более, в условиях пустой и голодной Польши, граничившей с необъятными просторами «страны чудес, не пуганных медведей и всепобеждающего мата» царя Всея Руси Александра Павловича Гольштейн-Готторпа («Романова» лишь формально), поскольку русской крови в нем было крайней мало. Но сделать это пришлось, так как Александр I все еще не потерял надежд приструнить «корсиканского выскочку». Предстояло долго и нудно маневрировать, гоняясь за русскими по польскому бездорожью в условиях коротких дней наступающей зимы – суровой и снежной в Восточной Европе, столь непривычной для теплолюбивых французов.
18-тысячный корпус Бернадотта вошел в Польшу в декабре 1806 г. с задачей встать на левом фланге растянувшегося фронта Великой армии и прикрывать ее в нижнем течении реки Вислы. И вот тут-то и выяснилось, что Беннигсен навалился на сильно выдвинувшегося вперед Нея и того надо срочно выручать. Находившийся ближе всего к нему (с Нейем у Бернадотта, как известно, были чуть ли не с единственным из маршалата уважительные и даже приятельские – – отношения!), наполеоновский «свояк» пошел навстречу противнику и под Морунгеном столкнулся с казачьим авангардом, а потом и регулярными войсками русских. Тот бой отличался большим упорством с обеих сторон (9-й пехотный полк даже потерял на какой-то момент своего орла, но затем, ) и лишь поздней ночью обессиленные противники разошлись, а под утро русские ушли, причем, как они это умели делать – бесшумно и быстро.