Яков Нерсесов – «Свет и Тени» французских маршалов времен эпопеи неуемного «генерала Бонапарта» (Тулон, 1793 – Ватерлоо, 1815): от Бернадота до Мармона (страница 22)
Во-первых, из-за размытых осенними дождями дорог и непрекращающихся снегопадов, превративших Дунай в настоящее море. И, во-вторых, ни понтонов, ни каких-либо других средств, необходимых для переправы (за исключением 14 небольших лодок) у него не было. Кроме того, в наличии было слишком мало сил для выступления напрямую наперерез кутузовской армии. Максимум возможного для него – было парировать маневры из Богемии остатков после ульмской катастрофы войск эрцгерцога Фердинанда. К тому же, Бертье постоянно менял свои указания и поздновато ставил Бернадотта в известность об их изменениях. К назначенному императором месту I-й корпус прибыл то ли с двух, то ли даже с трехдневным опозданием. Поскольку на войне даже часовое опоздание бывает смерти подобно (недаром Наполеон так любил свою сентенцию «Война – это расчет часов!»), то столь огромная просрочка вызывала у императора невероятный гнев.
Если Мюрату, то же участвовавшему в облавно-загонной охоте на «старую лисицу севера», все же, удалось по-родственному (он был женат на сестре Бонапарта – Каролине) оправдаться, то на не успевшего перерезать путь русским, Бернадотта (то же родича, но не столь близкого), свояк «спустил всех собак». Все объяснения бесполезны, и патрон орал своему маршалу обидные слова: «Я все больше убеждаюсь, что самые лучшие люди – это те, которых я воспитал сам! Я доволен Мюратом, Ланном, Даву, Сультом и Мармоном, но не… Вами!»
Потом состоялась самая знаменитая (или, по крайней мере, наиболее превозносимая ) из всех наполеоновских битв – битва под Аустерлицем.
Совершив многочасовой марш-бросок, Бернадотт, как впрочем, и Даву, успел со своим корпусом прийти на поле сражения. Рассказывали, что перед Аустерлицем Наполеон предельно высокомерно, ледяным тоном отдал приказы Бернадотту, как тому действовать на его месте во французской позиции. Тот не только стерпел, но сумел показать меру своего военного дарования.
Он отличился исключительно точными самостоятельными действиями в этом решающем для Бонапарта сражении.
Получив приказ идти к Сокольницу в сторону Даву, он увидел заминку в развитие решающей атаки Сульта на Праценские высоты: 800 русских кавалергардов внезапно обрушились на того и у солдат последнего возникли трудности. Именно Бернадотт, первым осознав всю опасность натиска русских лейб-гвардейцев, без приказа Наполеона, лично кинулся на помощь Сульту с одной из своих ганноверских пехотных дивизий (его кавдивизию Келлермана-младшего перебросили на другой участок фронта) и по сути дела спас положение. Только затем подоспела гвардейская кавалерия Бессьера из резерва Бонапарта и понесшая потери элита русской армии откатилась назад. Этот бросок-маневр поспособствовал закреплению решающего успеха Наполеона в центре русской позиции, а значит, и общей победе.
Нам не известно ничего о недовольстве Бонапарта самостоятельными действиями Бернадоттом после завершения аустрелицкой битвы. Более того, его заслуги не остались незамеченными: после окончания войны он управлял княжеством Ансбах в Баварии () и чуть ли не первым среди маршалов получил в 1806 г. княжеский титул, став князем Понто-Корво (Понтекорво).
…, крохотное владение Понто-Корво входило в состав Неаполитанского королевства, и то, что именно Бернадотт превратился в его светлость герцога Понто-Корво, вряд ли может кого-либо удивить. Это «пожалование» лишний раз подчеркнуло: император наградил Бернадотта не за его заслуги, а за то, что он – член семьи Бонапартов…
К тому же, рассказывали, что Наполеон приказал выдать беарнскому горлопану столько денег, сколько тот пожелает, чтобы не вопил на всех перекрестках, что во времена Империи Наполеона ее маршал вынужден попрошайничать. В общем, для утоления все возрастающего аппетита маршала-свояка делалось все возможное.
…, в отличие от других «титулованных» наполеоновских соратников, маршал Бернадотт никогда не подписывался своим новым титулом на официальных документах, а всего лишь…
Все эти «префиренции», в том числе, и «золотой дождь», пролившийся на нашего беарнского горлопана-«попрошайку», вызвали немало кривых ухмылок со стороны других маршалов Империи, чьи заслуги перед Отечеством и лично Наполеоном, несомненно, были выше, чем у наваррского «выжидателя». Причем, последний не сделал ничего, чтобы помочь Наполеону овладеть престолом, но и явно демонстрировал неприязнь к нему. Более того, сам Бонапарт никогда не питал особого доверия к этому «члену клана Бонапартов» («пролезшему» в него через одно всем известное «сладкое женское место»), чьи военные заслуги в прошедшую кампанию были незначительны. Среди обиженных маршалов и генералов, а затем и в казармах, от ропота и глухого ворчания перешли к откровенным разговорам о… семейственности. Это были прямые намеки на Дезире Клари, кстати, так и… не дефлорированную Бонапартом.
Больше всех возмущался его старый «коллега по ремеслу»… желчный Даву, открыто говоривший об ошибках «жалкого Корво» в этой кампании: опоздал захлопнуть в капкане Кутузова; не сумел организовать преследование русских после Аустерлица и т. п. С той поры оба маршала будут все более и более отдаляться друг от друга. А затем их отношения и вовсе очень сильно обострятся после знаменитого сражения при Ауэрштедте, ставшего «звездным часом» для бургундца Даву и… очень неоднозначным (и это еще очень мягко выражаясь!) с точки зрения армейской этики поступком/поведением для наваррского бахвала Бернадотта.
Менее чем через год после столь успешной для «генерала Бонапарта» франко-австро-русской кампании 1805 г. началась франко-прусская война 1806 г., плавно перетекшая во франко-прусско-русскую 1806—07 гг. В ходе первой из них Бернадотт вляпался в такое дерьмо, которого ему никогда не простила вся армия, а не только амбициозные маршалат и генералитет, где почти не было «братьев по оружию», а скорее лишь «коллеги по смертельно-кровавому ремеслу».
Дело в том, что в самом начале той стремительной кампании I-й корпус Бернадотта не пришел на помощь III-му корпусу Даву, который неожиданно столкнулся со значительно превосходящими его численно (почти в два раза!) войсками герцога Брауншвейгского. Отступать было поздно, да и не в правилах Даву: пришлось принять бой под Ауэрштадтом в невыгодных условиях. Даву все время ждал, что в любой момент подойдет параллельно двигавшийся I-й корпус Бернадотта и спасет положение, но атаки врага следовали одна за другой, а Бернадотт так и не появлялся. Так и не получив поддержки от явно не торопившегося Бернадотта, Даву не только устоял против огромных сил противника, но и разгромил их наголову, понеся, правда, при этом очень серьезные потери.
Историки разных стран до сих спорят: был ли строптивый беарнец Бернадотт виноват, что не прибыл на помощь истекавшему кровью высокомерному бургундцу Даву или, все же, нет!?
Найти истину в этом крайне запутанном вопросе, чьи «подковерные нюансы» со временем еще могут всплыть, вряд ли представляется возможным. Это как раз тот случай, когда все стороны (и обвиняющая, и обвиняемая, и, тем более, «третейский судья» в лице Наполеона, отдававшего приказы и Даву, и Бернадотту) изложили аргументы и контраргументы в ту или иную пользу, но особой ясности так и не внесли.
Так, ходили упорные слухи о том, что крайне самолюбивый и завистливый Бернадотт ревновал к очень высококотировавшемуся в армейской среде и у самого Бонапарта Даву и желал ему поражения. Рассказывали, что позднее Бернадотт вроде бы проговорился и по сути дела выдал себя: «Это мне-то получать приказы от… Д!»
Врядли следует искать причину подобного «маневра» в профессиональной некомпетентности Бернадотта вплоть до отсутствия у него оперативного мышления. Остается профессиональная ревность!? На военном Олимпе, как известно, нет места для двоих: там слава достается самой дорогой ценой – морем крови (своей и чужой) и смертями «бесчисла» (с обеих сторон)!
Дело в том, что «по букве закона» Бернадотт с его I-м корпусом в точности выполнил приказ своего императора и двигался туда, куда ему было заранее указанно Бернадотт потом попытался было оправдаться, сославшись на трудности преодоления горного перевала и двух рек, протекавших по гористым ущельям, между ним и Даву, на нечеткие и запоздалые указания главного штабиста Великой армии Бертье, поскольку никакого приказа на присоединение к Даву он так и не получил. Не исключается, что Наполеон, дабы снять у потомков все «непонятки» с этой ситуации в отношении себя любимого (он не только все придумал, но и все координировал!!!) в армейском бюллетене указал, что Бернадотту было четко приказано идти на помощь Даву.
В общем, были правы Наполеон и Бертье, но виноват оказался… Бернадотт. Он, умевший действовать по обстановке и для пользы дела иногда нарушавший приказы начальника (вспомним хотя бы его самостоятельное изменение маневра в ходе Аустерлица – не к Даву на Сокольниц, а – на Працены к Сульту!), в этой кампании предпочел действовать сугубо по субординации. Поскольку на момент движения корпусов никакого приказа поддержать Даву сам Наполеон Бернадотту не дал, то Бернадотт предпочел действовать не по неписанным правилам армейской этики и взаимовыручки, как того потребовала спонтанно изменившаяся оперативная ситуация, а согласно букве имевшегося у него первого приказа на раздельное стратегическое движение к намеченному пункту сбора. После того, как Даву выступил с утверждением о том, что он посылал к Бернадотту своих адъютантов с просьбой о помощи, но тот предпочел ее проигнорировать, причем, в самой оскорбительной форме, сторону Даву приняла не только армия, но потом и большинство французских историков. формально морально