Яков Канявский – Вкус свободы (страница 1)
Яков Канявский
Вкус свободы
© Я. Канявский, текст, 2025
© Издательство «Четыре», 2025
Глава 1
Первые последствия
Семён с Аркадием (которые знакомы читателю по циклу «Трагический эксперимент») обсуждали результаты своего труда по составлению истории Трагического эксперимента.
– Вот закончили мы эту работу, – заметил Аркадий. – Увидели, что все союзные республики стали самостоятельными, свободными от КПСС, этого рабовладельца, который с помощью КГБ держал в повиновении всю страну. А как они распорядились той свободой? Ведь важно проанализировать ещё и что стало с Россией после развала страны.
– Сразу после развала страны, – ответил Семён, – многие отнеслись к этим событиям по-разному. И это необходимо учитывать.
Несмотря на провальный августовский путч 1991 года, после которого союзные республики одна за другой начали объявлять о независимости, многие всё ещё верили, что сохранить СССР возможно.
1 октября 1991 года в ходе работы над договором по реформированию Союза было предложено новое название обновлённого государства – Союз Свободных Суверенных Республик. Предполагалось, что это объединение станет конфедерацией. Однако номенклатура не решилась обсуждать реальные политические шаги в этом направлении. Сложилась парадоксальная ситуация: де-юре СССР продолжал существовать, де-факто же государства в прежнем качестве уже не было. О том, можно ли было после «августовской революции» спасти СССР, почему радикальное переустройство советского общества обернулось крахом страны и как её распад повлиял на эволюцию мирового порядка, журналистам Дмитрию Плотникову и Александру Непогодину рассказал философ и социолог, профессор НИУ «Высшая школа экономики» Александр Филиппов.
Александр Филиппов: – Ранним утром 19 августа я встал с постели, включил телевизор и закричал: «Мама, государственный переворот!» Многие, вспоминая сейчас о тех временах, демонстрируют свою политическую или социологическую проницательность, но у меня никакой проницательности тогда не было. Путчисты вызывали у меня отвращение. И первая мысль у меня была: «Только бы об это не замараться».
Александр Филиппов: – Это была внутренне обречённая система, однако она могла существовать ещё довольно долго. Многие путают, когда говорят об обречённости чего-то: почему-то предполагают, что оно завтра же умрёт.
Часто говорили, что Советский Союз – это империя, а империя обязательно должна погибнуть. Но «завтра» в историческом смысле – не то же самое, что в привычном нам бытовом. Да, что-то обречено. Но вот в этом обречённом состоянии оно может существовать ещё много-много лет.
Противоречия внутри советской системы были абсолютно объективными и вели они, как и должны вести такого рода противоречия (на языке философии марксизма их называли антагонистическими – правда, находили их только при капитализме) не к развитию, а к гибели и распаду.
И эти противоречия были заложены в саму структуру советского общества. Оно споткнулось о собственную социальную мобильность. Одним из его главных самооправданий была декларированная возможность подняться с самых низов к высотам социальной иерархии. То есть не только революция, как было объявлено, перевернула старую социальную стратификацию, но и впоследствии можно было рассчитывать на особые привилегии именно для тех, кто шёл с самых низов. Эту идеологию социального продвижения нельзя было не учитывать, не претворять её в жизнь. Но она не могла быть универсальным правилом. В науке и технике, в сложных видах искусства, в образовании, в медицине и многих других областях возникали и укреплялись свои иерархии, которые всё труднее было согласовать с основной идеей руководимого партией общества.
Кроме того, у Советского Союза была огромная проблема с мотивацией к труду. Считалось, что труд должен превратиться в первую жизненную потребность, на это была нацелена идеология, вся система так называемого коммунистического воспитания. Но при этом мотивации к инновациям не было. Мотивации к тому, чтобы сохранять удовлетворённость пусть низким, но стабильным уровнем жизни, тоже не было. К тому же он перестал оставаться стабильным и становился всё хуже и хуже. Это вроде бы очевидные вещи, но когда их начинаешь перечислять, то уже не задаёшься вопросом, почему СССР распался. Возникает вопрос, почему он жил так долго…
Александр Филиппов: – У нас перед падением СССР в партии было примерно 19 миллионов человек. Это очень много. Это уже не партия в привычном смысле слова. Она перестала быть клубом, она перестала быть орденом, местом пребывания политической элиты, которая не только сразу после революции, но и многие десятилетия после неё отличалась чудовищной волей к власти. Партия, безусловно, была, но перестала быть динамическим началом всей жизни, в том числе и благодаря своей численности. Партия просто стала местом первичного отбора и шлифовки кадров, привлекательным местом карьерного продвижения, которое в перспективе обещало нечто большее, чем «технически сложные» виды карьеры через образование и тому подобное.
Разумеется, были попытки регулировать приём, то есть сбалансировать социальную привлекательность (из-за которой напор желающих было трудно ограничить), идеологические принципы (рабочий класс как привилегированная категория для отбора новых членов) и необходимость рекрутировать и обеспечивать партбилетами тех, кто шёл по другим ступеням иерархий.
Александр Филиппов: – Это лучше показать на примере. Представьте себе человека, растущего в сравнительно малообразованной среде и вполне честно отнесённого к рабочим или крестьянам. Обладая желанием и способностями, он может не только получить полное среднее образование, но и пойти учиться дальше. На каком-то этапе он делает прагматичный выбор и вступает в КПСС. Дальше он может сделать карьеру как специалист, или по комсомольской, или по партийной линии. До сих пор всё в порядке, одно помогает другому.
Однако уже на этапе конкуренции за высшее образование он будет сталкиваться с потомками специалистов, которые могут (и чаще будут) превосходить его по степени готовности к высшему образованию и уступать в социальном плане. Выбирая выходца из трудящихся, система сохраняет базовый принцип, рекрутируя элиты, но теряет качество. Но если ум, талант и социальное происхождение соединяются? Тогда он продвигается дальше, но уже его дети будут лишены важного качества. Быть сыном рабочего – одно, а внуком – совсем другое. К этому ещё добавлялась специфика оплаты труда в СССР.
Получив высшее образование, многие начали осознавать, что ни по зарплате, ни по декларируемому социальному статусу (рабочий класс официально считался передовым), ни по реальному социальному уважению они не могут быть на равных с условным трактористом или сантехником. И недовольны все. Тракторист понимает, что его место в жизни, несмотря на партбилет и бесконечные заявления о его ведущей роли, – это социальный тупик; а интеллигент не понимает, почему он должен несколько раз в год ездить в колхоз и смотреть, как там всё разворовывают работники, находящиеся ближе к земле, да к тому же ещё и официально уважаемые как настоящие люди труда. И в этой ситуации довольных в принципе нет и быть не может.
Но всё это небыстро двигалось, эта система могла себя поддерживать, потому что периодически возникали обстоятельства, когда человек мог посмотреть на себя и увидеть, кем он был и кем он стал. Интересные бывали карьеры. Горбачёв был тем самым трактористом, а стал генеральным секретарём. На этом посту он достиг максимума возможного для себя и не смог сохранить Советский Союз.
То есть ситуация с развалом Советского Союза – это всё-таки не дворцовый переворот, а действительно результат массового недовольства системой? Дворцовый переворот был, когда с поста первого секретаря ЦК КПСС снимали Никиту Хрущёва. Вот это действительно классический дворцовый переворот. А тут возникло массовое движение. Вот эти тысячи людей на улицах в Москве в дни августовского путча – они же не за Горбачёва вышли. Они вышли протестовать против отмены того реформистского курса, который они считали курсом к правильной и лучшей жизни.
Конечно, когда современные историки указывают на какие-то элементы заговора в процессе распада Советского Союза, то нет никакого резона с этими историками спорить. Но куда деть эти десятки тысяч людей на улицах?