Яков Канявский – Скелеты в шкафах. Книга 1 (страница 4)
Восстанавливая кошмарные лубянские тайны по обрывкам доступных и оставшихся после тотальной архивной чистки документов, можно прийти к выводу, что адовым мукам во время экспериментов подверглись в лаборатории не только советские узники, но и немцы, американцы, поляки, японцы, корейцы, китайцы. Есть данные, что после войны отравлению в лаборатории подверглась большая группа переживших чудом Большой Террор или спасшихся в подполье немецких антифашистов – деятелей Коминтерна. Имена их неизвестны. Похоже, они были сражены моментально действовавшим ядом и таким образом избежали мук. В протоколах некоторых допросов, имевших место в разное время и оказавшихся временно доступными в начале девяностых годов, мимоходом, как бы невзначай, говорится и о том, что среди намечавшихся жертв отравлений ядами, проверенными на подопытных токсикологической лаборатории, были Гитлер, Муссолини и даже Уинстон Черчилль. Увы, дознаться, как именно, чем и когда лубянские умельцы собирались отравить боевого союзника Советского Союза во время мировой войны, не удалось <…>.
Кажется, за очень малым исключением, уже никто не сомневается в том, каким был истинный конец знаменитого Рауля Валленберга, шведского дипломата, спасавшего в Будапеште от депортации и уничтожения венгерских евреев, а затем сгинувшего в Лубянских застенках <…>.
Хотя похищение Валленберга советской контрразведкой было для всех очевидно, официальные власти категорически этот факт отрицали, неоднократно заявляя, что о его местонахождении им ничего не известно. Зато в пятидесятые годы, во время хрущёвской оттепели, признав его смерть от сердечной недостаточности в советской тюрьме, Лубянка намеренно распустила слух о том, что Валленберг жив, и непрерывно находились свидетели, которые лично встречались с ним то в тюрьме, то в лагере, то в психиатрической клинике, а то и в обычной больнице. Продержавшийся полвека, этот вселявший напрасные надежды миф, надо думать, уже полностью отвергнут и родственниками Валленберга, и шведскими официальными органами. На самом деле оболганный и униженный «праведник мира» Рауль Валленберг окончил жизнь 17 июля 1947 года всё в той же зловещей лаборатории ядов, где спасителя евреев доконал своим курарином еврей Майрановский. Факт гибели Валленберга в Лубянской тюрьме, притом именно в этот день, признан ещё советскими и подтверждён нынешними российскими государственными структурами, но от обсуждения вопроса о том, как конкретно он был уничтожен, Москва всегда уклонялась.
<…> Создаётся ощущение, что в послевоенные годы, особенно на рубеже сороковых и пятидесятых годов, террористический департамент Лубянки получил своеобразную carte blanche и развернул свою деятельность в полную силу. Именно в это время интенсивно разрабатываются новые, не применявшиеся ранее яды: рицин, таллий, колхицин. Бурно совершенствуется современная техника убийств. Разработаны различные устройства карманных размеров, загримированные под спичечные коробки, портсигары, портмоне, бонбоньерки, парфюмерные флакончики и прочее, стреляющие отравленными пулями дум-дум или стеклянными ампулами с синильной кислотой: в последнем варианте смерть наступала как бы от инфаркта миокарда. <…>
Первого официального признания исключительной полезности работ, производимых лубянскими учёными, их высокого научного уровня и перспективности удостоился один из руководящих деятелей лаборатории ядов, профессор, полковник спецслужб Сергей Муромцев: за разработанное им специальное оборудование для распыления бацилл чумы ему присудили Сталинскую премию. Чекисты ликовали: террор становился неотъемлемой и признанной частью высокой науки. Коллеги Муромцева имели все основания ждать и других наград <…>.
В начале пятидесятых на «лабораторщиков» и на их шефов начались гонения, и работа столь хорошо налаженного механизма свернулась. На время, но всё же свернулась. Никаких перемен в системе государственного терроризма, конечно, не произошло. Но пришла пора очередной смены кадров. И поводом, и причиной послужила развернувшаяся борьба с «сионистским заговором» в недрах госбезопасности. Значительный перевес евреев в кадрах этих служб действительно имел место, но все они верой и правдой служили кремлёвскому боссу и палачествовали без всякого смущения и без каких-либо тормозов наряду с православными. Но Сталин обвинил их, в частности, в том, что, разрабатывая в тайниках лаборатории никому не ведомые яды и совершенствуя технику отравления, как и убийств иными способами, они готовили устранение его самого. Арестовали Эйтингона и Судоплатова (он был женат на еврейке), арестовали генералов Леонида Райхмана и Якова Матусова, арестовали, естественно, и Майрановского. Очередному аресту подвергся и сын Якова Свердлова – первого советского «президента», «правой руки» Ленина – Андрей Свердлов, бывший в юности троцкистом и вольнодумцем, но при первом же попадании в казематы Лубянки, ещё в 1935 году, сдавшийся на милость победителей и превратившийся в самого злобного, самого жестокого палача. При обыске в его квартире обнаружили несколько ампул сильнодействующих ядов, взрывные устройства с часовым механизмом, замаскированные под шкатулку, коробку от духов и пресс-папье, пистолеты, винтовки и даже гранаты. Он утверждал, что готовился сражаться с нацистами, если те захватят Москву, но мог ли Сталин поверить такой примитивной сказке?! Любимого вождя Андрей Свердлов травить, конечно, не собирался, у него на примете были совсем иные жертвы, но идентифицировать их никто не собирался, поскольку выбор был сделан
Майрановский же отделался странным наказанием. Странным не по санкции (он схлопотал 10 лет тюрьмы), а по мотивировке: его осудили уже после смерти Сталина отнюдь не за палачество, не за садизм, а за «хранение отравляющих веществ в домашних условиях»: убедительное подтверждение того, что разработка ядов и уничтожение с их помощью людей было полностью санкционированной деятельностью Доктора Смерть, но никак не его прихотью или хобби. Он отсидел весь срок, «от звонка до звонка», освободился в декабре 1961 года, хотя за «уважаемого профессора» усиленно хлопотал другой профессор, даже академик, – Николай Блохин (однофамилец бывшего лубянского коменданта), главный онколог Советского Союза. Он уверял, что Майрановский делал благое дело, поскольку разработанные им яды будто бы могли пригодиться для поражения раковых клеток. Доктору Смерть запретили жить в столице и в больших городах, отправили в Дагестан, в Махачкалу, дав ему для работы какую-то, эвакуированную из Москвы ещё во время войны, химическую лабораторию – совсем не ту, что прежде, и с другими задачами. С таким нерациональным использованием своего таланта он смириться не мог, некстати (просто по глупости!) обратился за помощью к Хрущёву, напоминая ему, что в 1947 году они встречались в спецпоезде, когда Майрановский под его покровительством готовил убийство в Ужгороде (Закарпатская Украина) архиепископа Ромжи.
Итог был таким. В декабре 1964 года Доктор Смерть приехал в Москву для встречи с академиком Блохиным, на которого у него по-прежнему был главный расчёт: для того не существовало закрытых дверей, ведь услугами главного онколога страны пользовалась или при случае была вынуждена воспользоваться вся кремлёвская верхушка. Заодно Майрановский посетил для обследования и элитный московский госпиталь. Здесь же, в больничном коридоре, после посещения врачебного кабинета, неожиданно и скончался. Диагноз был таким же, как и у Рауля Валленберга, и у сотен других его жертв: «сердечная недостаточность».
Андрей Караулов в книге «Русский ад» пишет, что Михаил Полторанин нашёл в архивах КГБ письмо патологоанатома профессора Кудряшова о подлинных причинах отравления товарища Сталина. У него была огромная печень, при инсульте такая широкая печень не бывает. Яд – никумарин, которым был пропитан томик Горького, который на ночь читал Сталин и перелистывал своим слюнявым пальцем по семинарской привычке.
– А верили ли в коммунистическую идею её защитники, можно посмотреть на примере Сергея Эфрона, – подвёл итог Семён.
Сергей Яковлевич Эфрон родился в семье бывших народовольцев – домовладелицы Елизаветы Петровны Эфрон (в девичестве Дурново, 1855–1910) и подольского Московской губернии купца второй гильдии Якова Константиновича (Калмановича) Эфрона (1854–1909). Яков Константинович Эфрон (первоначально Ефрон) родился в еврейской семье в Ковно, где его отец был строительным подрядчиком. Одним из его братьев был известный прозаик и драматург Савелий Константинович (Шеель Калманович) Эфрон (литературный псевдоним С. Литвин; 1849–1925). В юности был членом революционного общества «Земля и Воля». В воспоминаниях А. С. Эфрон высказана мысль о том, что в юности Яков Эфрон был причастен к убийству полицейского провокатора Н. В. Рейнштейна, однако современные исследователи отвергают эту гипотезу. В 1879-м примкнул к «Чёрному переделу», где и познакомился с Елизаветой Петровной Дурново. После женитьбы на ней отошёл от революционной деятельности, посвятив себя семье. В 1892 году Я. К. Эфрон был причислен к купеческому сословию, открыл аптекарский магазин (провизором в котором служил его брат Николай Константинович Эфрон) в доме Голикова на Садово-Спасской улице; состоял инспектором страхового общества «Якорь». С 1893 года (с рождения Сергея Эфрона) семья жила в собственном доме Эфрона в Мыльном переулке, затем в выстроенном в 1905 году собственном доме Эфрон в Гагаринском переулке, № 29. Елизавета Петровна Эфрон была дочерью гвардейского штаб-ротмистра Петра Аполлоновича Дурново, из известного дворянского рода, и Елизаветы Никаноровны Посылиной, из купеческого звания. В юности увлекалась Кропоткиным, была членом I Интернационала. В 1905 году Елизавета Петровна вступила в партию эсеров. Дважды подвергалась аресту и заключению: в 1880 и в 1906 году. Была узницей Петропавловской крепости и Бутырской тюрьмы. После освобождения по состоянию здоровья до 1909 года жила с мужем в Москве; скончалась в 1910 году, повесившись после самоубийства сына Константина.