Яков Канявский – Скелеты в шкафах. Книга 1 (страница 3)
По Лубянской логике весь этот набор примеров должен был показать, что подсудимые-отравители просто-напросто хорошо изучили исторические сочинения и воспользовались опытом предков. Однако ораторы, совсем по Фрейду, невольно выболтали программу работы секретной лаборатории ядов, где действительно отрабатывались способы самые разнообразные, в том числе и убийства через какие-нибудь вещи, но главное – такие яды, которые не оставляют следов. С абсолютной чёткостью это сформулировал на тайном следствии 21 июля 1939 года, когда Сталин, заметая следы, стал уничтожать самих палачей, бывший начальник 12-го отдела НКВД Семён Жуковский. Его показания из секретного двухтомного следственного дела, хранящегося в архиве Главной военной прокуратуры (№ 975 026), поразительны тем, что раскрывают не тайны прошлого, а тайны настоящего, – ведь лаборатория продолжала заниматься тем же самым и после того, как её преступные деяния стали предметом расследования. Понять этот кафкианский абсурдизм невозможно. И однако же реальность такова.
Вот что рассказывал Жуковский, разоблачая уже арестованного к тому времени наркома внутренних дел Ежова, который поставил перед нами задачу о выработке ядов <…>, поработать над вопросом ядов моментально действующих, которые можно бы применять на людях, но без видимых последствий отравления. <…> Те яды, которые вырабатывались в лаборатории, раньше имели какой-то привкус или оставляли следы их применения в организме человека. Мы <…> ставили задачу выработать в лаборатории такие яды, которые были бы без всякого привкуса, чтобы их можно было применять в вине, напитках, пище, не изменяя вкуса и цвета пищи и напитков. Предлагали отдельно изобрести яды моментального и запоздалого действия, при этом чтобы применение их не вызывало видимых разрушений в человеческом организме, то есть чтобы при вскрытии трупа убитого ядами человека нельзя было установить, что в его убийстве применялись яды. По всем этим вопросам проводились консультации у виднейших профессоров-химиков, не говоря им о целях выработки этих ядов. Кроме того, для работы в лаборатории привлекли специалистов-химиков из арестованных, например, Фишмана – бывшего начальника химического управления Красной Армии, Великанова – бывшего профессора химической Академии Красной Армии и других. Таким образом, обречённые на смерть были вынуждены готовить к смерти других обречённых. Для координации работ по выполнению столь ответственного задания и был приглашён узкий специалист именно в сфере отравлений – полковник госбезопасности, профессор Григорий Майрановский, который вскоре после завершения судебного процесса, где витийствовал Вышинский со своими историческими экскурсами, надолго возглавил токсикологическую лабораторию НКВД. Пожалуй Доктора Смерть с полным основанием можно переименовать в Доктора Кошмарной Смерти, она настигала людей в таких масштабах, которые и не снились его предшественникам. Работа лаборатории под началом Майрановского развернулась вовсю, когда на место арестованного, а затем и казнённого Ежова пришёл Лаврентий Берия.
В послевоенный период вовсю развернулась деятельность лаборатории ядов, ведущей своё официальное (то есть юридическое, а не фактическое) существование с 1938 года. Именно тогда за ней был закреплён статус действующего подразделения в составе наркомата внутренних дел. Токсикологическая (полковник Майрановский) и бактериологическая (полковник Муромцев) лаборатории вошли в состав 4-го главного управления Лубянского ведомства. Любимым коньком Майрановского стала научная разработка препаратов, которые смогли бы обеспечить проверку достоверности свидетельских показаний, то есть некий химический, а не физический, детектор лжи. Лубянский профессор долгие годы бился над разработкой такого реактива, инъекция которого заставила бы человека развязать язык и выбалтывать всё, что он знает, без каких-либо тормозов, не имея возможности что-либо скрыть или исказить. Это была, конечно, очень заманчивая идея – крючок, на который должны были клюнуть спецслужбы, но они почему-то ждали от лаборатории совсем иных свершений.
Документ, содержащийся в упомянутом выше архивном досье Эйтингона (Наум Этингон, генерал-майор госбезопасности, один из разработчиков операции по ликвидации Льва Троцкого), повествует об этом так: «Совершая тягчайшие преступления против человечности, в лаборатории испытывали смертоносные мучительные яды и сильнодействующие вещества на живых людях. Ввиду отсутствия документации невозможно установить, над кем персонально производились опыты по использованию ядов, однако выяснено, что бесчеловечные эксперименты имели место в отношении большого количества людей (по новейшим данным, не менее чем ста пятидесяти. – А.В.)». Для отвода глаз или, точнее, для иллюзии оправдания в своих же глазах, лабораторным профессорам сообщалось, что все «подопытные» приговорены к высшей мере наказания, а способ исполнения приговора может быть, дескать, любым, поскольку в законе он никак не определён. Это была чистейшая ложь: сталинские законы не предусматривали не конкретизированной смертной казни – по советской юридической терминологии, вошедшей в закон, она именовалась высшей мерой социальной защиты (впоследствии – высшей мерой наказания) – расстрелом. Только так, и никак иначе! Значит, профессоров просто вводили в заблуждение, хотя вряд ли они нуждались в какой-либо правовой аргументации. При этом имена приговорённых не разглашались – их анонимно доставлял в лабораторию комендант Лубянки Василий Блохин, тем более что комендатура и лаборатория ядов располагались в одном и том же здании.
«Мы говорили им (доставленным для экзекуции. – А.В.), – рассказывал вызванный в суд как свидетель по делу своих бывших шефов (1958 год) арестант Григорий Майрановский (до ареста возглавлял токсикологическую лабораторию НКВД), – что это камера Прокурора СССР, что прежде, чем попасть к нему на приём, надо пройти медицинский осмотр. Фамилии доставленных я не знал и в протоколах исследования по спецлаборатории фамилии умерщвлённых также не указывались. <…> Летом 1949 года в лабораторию, где я вёл опыты исследования ядов на людях, доставили человека. Судоплатов и Эйтингон (руководители управления, в которое входила лаборатория. – А.В.) мне сказали, что нужно подготовиться к якобы медосмотру этого человека, причём в процессе осмотра сделать ему укол курарина. Эйтингон пожелал сам присутствовать на этой процедуре. Ввели человека, которого я стал осматривать как врач. Эйтингон с ним разговаривал, а затем сказал, что ему нужно сделать профилактический укол. Это для меня было сигналом. Я предложил человеку лечь на кушетку, он беспрекословно лёг, и я сделал ему укол курарина. Как и обычно, смерть наступила через 10-11 минут. Позднее мне Эйтингон говорил, что человек этот не был приговорён к высшей мере наказания, а его просто нужно было ликвидировать…»
Майрановский «забыл» уточнить, что смерть наступала в адских мучениях и за агонией жертвы он вместе с Эйтингоном или другими соучастниками наблюдал через глазок наглухо заклёпанной металлической двери. «Целью присутствия Эйтингона, – подтвердил Майрановский, – было убедиться в действенности препарата, так как операция санкционировалась Сталиным (этим, пожалуй, сказано всё! – А.В.). Если смертельного исхода не наступало, что случалось крайне редко, и испытуемый (так профессор называет жертву варварской экзекуции. – А.В.) поправлялся, на нем же испытывался и другой яд. Максимально допустимое число попыток на одном человеке – три». То есть в третий раз его доканывали уже окончательно, а если и это не удавалось, просто пристреливали.
Весьма существенно и следующее признание Майрановского: «Мы получали задание готовить различные яды – как быстродействующие, так и такие, которые приводят к смерти через определённое время», создавая более убедительную маскировку убийства под смерть от «обычного» тяжкого недуга. Главным критерием пригодности того или иного яда, созданного в этой дьявольской лаборатории, всегда было одно: по вкусу, запаху и другим параметрам, равно как и по следам, оставленным в организме, он не должен быть распознан ни жертвой, ни экспертами, исследующими причины смерти.
На живых людях Майрановский и его коллеги – почти все с учёными званиями и степенями – испытывали различные яды и их производные. Начальство не было, к примеру, удовлетворено результатами действия дигитоксина: смерть после страшных мучений наступала через три-четыре, а то и через десять дней. Для террористических акций в большинстве случаев это не подходило. Затем перешли на карбиломинхолинхлорид (препарат К-2): испытуемый на глазах уменьшался в росте, слабел, как бы высыхал. Затем наступала смерть. Понаслаждавшись муками жертв, высокое начальство отвергло и этот яд: он тоже не подходил для их далеко идущих целей, особенно для террористических операций за границей. Изобрели ещё один способ: стрельба облегчёнными пустотелыми пулями, где пустоты заполнены ядовитым аконитином. Из бесшумного оружия производился выстрел в мягкие ткани – с таким расчётом, чтобы смерть наступила не от самого выстрела, а от яда, который она принесла с собой в организм жертвы. Задача была лишь в том, чтобы пуля не прошла насквозь, а в мягких тканях застряла. Для этого нужны были не только искусные отравители, но и искусные стрелки. Мастерами этого дела Лубянка располагала всегда.