Яков Канявский – Скелеты в шкафах. Книга 1 (страница 2)

Правда о дьявольской кухне засекреченных токсикологов, возможно, долго ещё оставалась бы тайной для непосвящённых, но на третьем Большом московском процессе (март 1938) Сталин устами прокурора Вышинского решил громогласно объявить о её существовании. Материалы этого процесса всеми, и давно, с полным основанием признаны чудовищной фальсификацией, но одно исключение я бы всё-таки сделал. Осмеливаюсь полагать, что эпизоды отравлений или убийств, совершённых иным способом, которые вменялись в вину некоторым подсудимым, действительно имели место, но с одной, весьма существенной, оговоркой: все они были совершены не шпионами и изменниками родины, не против Сталина и его руководства, а точно наоборот – по прямому указанию самого Сталина, который устранял таким образом вовсе не своих соратников и друзей, каковыми они представали в прокурорской риторике Вышинского, а лиц, ставших по разным причинам ему неугодными. Просто свои преступления он сваливал на других, выворачивая истину наизнанку. Поэтому всё, что в материалах процесса относится к обвинению в убийствах, заслуживает внимательного изучения – с учётом, конечно, того поправочного коэффициента, о котором сказано выше.

Секретарь Ягоды и всего НКВД Павел Буланов дал на суде такие показания: «Ягода исключительно интересовался ядами <…> Такая заинтересованность появилась у него примерно с 1934 года <…> Он свёл чрезвычайно близкое знакомство с рядом химиков, давал им прямое задание о постройке, вернее, об организации химической лаборатории. Всё время при этом подчёркивалось, что она должна находиться в распоряжении Ягоды, так как в его арсенале нет достаточного количества ядов как средства, необходимого для <…> целей убийства. <…> Организация этой лаборатории была реальным фактом. Это я знаю потому, что мне лично он приказал подыскать соответствующее помещение и передать его определённым лицам. <…> Ягода предупредил меня, что это настолько важное дело, что указанным лицам нужно предоставлять неограниченные средства, не контролировать их расходование».

Поразительно, что Буланов – подчиняясь, разумеется, велению следователей, – не называет имена «определённых» и «указанных» лиц, как и местоположение «соответствующего» помещения, а прокурор Вышинский этими данными, которые должны были бы, казалось, подкрепить обвинение, даже не интересуется – делает вид, что не услышал. Смысл ясен: существование лаборатории надо связать только с Ягодой, создать впечатление, что с его уходом она ликвидирована. Огласить имена «ряда химиков», продолжающих трудиться над созданием ядов, было бы тоже совсем некстати.

<…> Начиная с 1937 года, секретная токсилогическая лаборатория, всё ещё формально числившаяся в составе института биохимии Академии наук, была – теперь уже тоже формально – переведена в НКВД и поставлена в подчинение начальнику «специального (слово „специальный“ стало неотъемлемой частью советской конспиративной терминологии) отдела оперативной техники» при лубянской комендатуре. Она получила наименование «Лаборатория Х». Во главе лаборатории поставили профессора Григория Майрановского, который, для отвода глаз и для придания своей работе благообразного облика, занимался ранее в институте биохимии исследованиями влияния смертоносных газов и ядов на злокачественные опухоли. Человек, который ничуть не менее, чем пресловутые нацистские палачи с медицинским дипломом – Менгеле или Ариберт Хайм, имеет право на кличку Доктор Смерть, – считался в мире советской науки одним из виднейших борцов с онкологическими заболеваниями и был весьма уважаем в медицинских кругах!

Лабораторию поместили рядом с основным блоком НКВД, в Варсонофьевском переулке (дом номер 11), по соседству с комендатурой и расстрельным подвалом (дом номер 6): эти два помещения были связаны друг с другом подземным ходом, как и весь блок зданий на Варсонофьевском – с основным корпусом Лубянки, а последняя – с расположенной по другую сторону площади Военной коллегией Верховного суда, ежедневно выносившей десятки смертных приговоров. В подвалах комендатуры казнили обречённых на смерть – здесь эти приговоры и приводили в исполнение – сотни, если не тысячи. Отсюда ночами трупы расстрелянных вывозили в крематорий. Так что тесное соседство лаборатории ядов и расстрельных подвалов имело свою несомненную логику.

Лишь в самое последнее время вскрылась ещё одна тайна: под Москвой, в дачном посёлке Кучино, из-за перенаселённости основной лубянской тюрьмы, существовала другая засекреченная внутренняя тюрьма органов госбезопасности, и ей для удобства был придан филиал лаборатории, чтобы объекты для экспериментов были тут же, под рукой. Не только о работе лаборатории, но даже о самом её существовании, был осведомлён лишь крайне узкий круг людей – считанные единицы. В 1939 году лаборатория Х была включена в состав 4-го специального (разумеется, «специального»!) отдела НКВД. У неё появился свой бюджет: на разработку ядов для осуществления индивидуального террора в Кремле не скупились. Позже она перейдёт в отдел «С» – начальная буква всё того же слова «специальный» – и будет неоднократно менять название. В шестидесятые-семидесятые годы, например, она будет называться Специальной лабораторией № 12 института специальных и новых технологий Комитета государственной безопасности. Как бы она ни называлась, суть её оставалась всё той же.

Наряду с токсикологической, в структуре Лубянки существовала и бактериологическая лаборатория, вырабатывавшая свои средства как для индивидуального, так и для массового террора. Её возглавлял профессор Сергей Муромцев, дипломированный врач и химик, кадровый полковник спецслужб. Он занимался модификацией бактерий, выращивал их штаммы, способные избирательно поражать отдельные органы, а также возбудителей болезней, стойких ко всем существовавшим на тот момент видам лекарств. В качестве подопытных в его лаборатории использовались не мыши и кролики, а только живые люди из числа арестантов. Есть свидетельства о том, что он разработал методику, позволявшую спровоцировать разрыв кровеносных сосудов мозга. Лишь в 1948 году его вознаградят, сделав действительным членом Сельскохозяйственной академии как одного из страстных борцов с генетикой, с вейсманизмом и морганизмом, но учтут при этом беспорочную службу в качестве профессионального отравителя. Его имя войдёт в контролируемые государством энциклопедии как выдающегося учёного, а в начале девяностых годов, когда он будет разоблачён как шарлатан и убийца, тихо из них исчезнет.

Криминалистике давно известно, что некая магическая сила тянет преступника на место совершения преступления. Точно по тому же психологическому закону сталинский прокурор Вышинский разглагольствовал на показательном процессе в Москве (март 1938 г.) о механике и методологии отравлений, демонстрируя свою нахватанную эрудицию и уделяя не имеющей прямого отношения к содержанию обвинения проблеме непомерно большое место. Это была, по существу, программа действий лаборатории ядов, загримированная под историческое эссе.

В целом ряде случаев, – вещал Вышинский с обвинительной трибуны urbi et orbi, – отравление совершается таким образом, чтобы можно было самый факт отравления объяснить <…> естественной смертью от болезни. <…> Отравление, по современным научным воззрениям, это есть один из видов, и притом самый опасный вид, так называемого в науке изменнического убийства (что за наука пользуется такой терминологией, Вышинский не уточнил. – А.В.), опасность которого заключается в том, что для его осуществления никаких специфических, губительных для человеческой жизни средств, не требуется, что могут быть использованы в этих преступных целях любые средства. Как об этом говорит и учит нас история, для такого отравления необходимо лишь тайное введение в организм какого бы то ни было вещества, способного привести к сокращению времени жизни или к смерти. А таким веществом является вовсе не всегда то, что специально называется ядом. Ведь целый ряд лекарственных средств по самой своей природе и характеру годятся для этого, и этим часто пользуются преступники.

Казалось, можно было и не продолжать эту дилетантскую и косноязычную лекцию по фармакологии, совершенно неуместную для обвинительной речи по конкретному делу, но Вышинский не может остановиться, упиваясь своим красноречием и своей эрудицией и невольно выдавая тем самым многообразие вариантов, изучением которых занята лаборатория, при том что о существовании и деятельности её иные из подсудимых знали лучше, чем он, но вынуждены были помалкивать. Известны из истории, например, из Тацита, такие случаи, как убийство Сеяна таким ядом, что, казалось, будто Сеян умер от обыкновенной болезни. В этом и заключается искусство преступления. Известно, что Филипп II весьма широко пользовался для отравления ядом, который нельзя было обнаружить даже при тщательном исследовании, ядом, который был им назван Requiescat in pace (пусть почиет в мире). Известно, что Иоанн Кастильский был отравлен при помощи отравленной обуви. Известно, наконец, что папа Климент II был убит при помощи дыма от отравленной свечи. Следовательно, известны способы убийства людей с использованием убийцами своего привилегированного положения и со знанием химии, медицины и фармакологии – способы самые разнообразные <…>.