Ядвига Симанова – Иллюстратор (страница 5)

Вскоре мне её строптивость стала невмоготу – всякому терпению приходит конец. Тем более что ночь надвигалась неумолимо, обволакивая сгущающимися сумерками тайные покровы непролазной чащи. Кое-как оседлав строптивую кобылу, я с силой сжал ей бока сапогами, приказывая идти вперёд. Но вместо этого лошадь, поднявшись на дыбы, сбросила нас с Чонгой на землю и унеслась стремглав в Проклятый лес, предпочтя нашей компании встречу с духами ночи.

«Будь она проклята, туда ей и дорога», – подумал я. Чонга был цел, и это главное. Но теперь нам предстояло пройти через Проклятый лес пешком, чувствуя морозное дыхание приближающейся ночи.

И снова я понёс сына на руках. «Папа, – говорил Чонга, – я опять слышу голоса, они в моей голове, они шепчут, от них не отделаться!»

Не страх, а злость обуяла меня; я и сам бы хотел вновь услышать эти шелестящие голоса, открыться им, не трусить, как бывало раньше, а вступить в бой лицом к лицу с духами Проклятого леса. Я взывал к ним мысленно: «Вот он я, Сагда, – знахарь и охотник на змей! Сразимся в открытом бою! Вылезайте из своих нор и возьмите меня! Только отпустите сына! Не зовите его! Он ни в чём перед вами не виноват!»

Но Проклятый лес был глух, ничто не отвечало на мой призыв. Из нас двоих только Чонга своей непогрешимостью, своим светом приковывал внимание тёмных духов – вконец испорченный колдовством жрецов лекарь оказался им более не нужен. Я вдруг ощутил себя безлюдным, затерянным на краю света островом, к которому и небеса, и то, что под землёй, одинаково глухи, отрезанным от мира, где несчастных детей терзают могучие, злобные духи… А я одиноким странником бреду сквозь непролазные заросли с непосильной ношей на сердце, неведомо откуда наперёд зная, что мой путь ведёт к неминуемой потере.

Но я всё брёл и брёл сквозь лесную тьму в густеющий туман, а Чонга меж тем бредил, лишаясь сил у меня на руках: «Я стану принцем в зачарованном лесу, если уйду с ними, так они говорят. Я миную телесную немощь и муки смерти. Они обещают, что я увижу солнце, утраченное людьми. Так говорят они…»

«Не верь, сынок, – увещевал я, – не поддавайся, останься со мной, дом уже близко».

Но меня будто бы отрезало невидимой глухой стеной, по одну сторону которой – мой родной сын, пленённый лесными духами, а по другую – я, отчаянно пытающийся достучаться до Чонги, которого я нёс, прижимая к груди, но который, вопреки всем усилиям, удалялся от меня всё дальше и дальше, с понятной лёгкостью соблазняемый щедрыми обещаниями скорого избавления от тягот бытия. Неискушённый разум Чонги не привык защищаться. Легковерный и открытый, он впустил в свои светлые чертоги лесных паразитов, и те без труда завладели его детским наивным существом, отравив приторным ядом лживых посулов.

На последнем издыхании я вырвался из мрака лесных владений с отяжелевшим телом сына на руках, объятый скорбью в понимании жестокой правды о тщетности всех усилий. Когда назойливые когтистые ветви остались позади, я решился взглянуть в глаза сына. Пустые и остекленевшие – такими я увидел их в последний раз. Положив ладонь на застывшие веки, я ощутил исходящий от тела холод. Сын был мёртв, и давно, а всё остальное – наваждение, дикий, всепроникающий морок.

Исчезнувшее затмение разума открыло его неминуемым уколам боли, и я, утопив лицо в руках, зашёлся в безумном, рвущем горло крике. Кровь ударила в голову, в висках бешено застучало, я зажмурился в нелепой надежде проснуться от кошмарного сна, в отчаянном непринятии правды.

Спустя время я открыл глаза. Боль не исчезла, но моему взору предстало нечто: корни одинокого дерева на опушке леса обвивало мерзкое, склизкое, извивающееся красно-оранжевым туловищем существо – та же змея, что мы с Чонгой упустили. И, если верить Баме, одержимый духом мутант, казалось, ухмылялся, уставившись на меня, сверля огненными зрачками.

Тут впервые меня охватила ярость, но не человеческая, а подлинная животная, первобытная ярость, инстинктивная и необузданная. «Для сына это уже ничего не изменит, зато изменит для тебя!» – в исступлении выкрикнул я.

Всё, что я помню, – это кровь, прилившая к глазам, и жар, охвативший тело.

Дальше наступила тьма, и после тьмы я очнулся. В окровавленных руках я держал змею, разорванную надвое; неровные края её половин сочились тягучей слизью, источая характерный кисловатый запах. И да, это был тот самый запах… запах, исходящий из того пузырька с жидкостью, который я не задумываясь осушил, выполняя свою часть сделки.

Голова моя успела остыть, тело дрожало от холода в предрассветном облаке болотного тумана. В полусне я добрел до дома, тяжёлым грузом волоча за собой мёртвое тело сына; в полусне выслушивал соболезнования соседей; в полусне похоронил Чонгу на деревенском кладбище рядом с могилой его несчастной матери; в полусне чередой друг за другом сменялись ночи и дни.

Помню, как впервые за долгое время я решил умыться. Наполнив бачок умывальника колодезной водой, ополоснул лицо, подошёл к зеркалу, висевшему на стене, и взглянул на себя. Из зеркала на меня пялились, не мигая, огненно-оранжевые глаза – то были глаза змея. И в уме тут же всплыли прощальные слова королевы: «Ты изменишься, Сагда…»

Так вот как я должен был измениться… стать мутантом… но зачем?

И я стал меняться. С каждым днём человеческие черты сменялись змеиными, не сразу, постепенно я утрачивал природный облик. Медленное перерождение сопровождалось болью и ломотой во всём теле. Самым мучительным было состояние смены кожи, когда на всей её воспалённой, приобретшей вдруг желтоватый оттенок поверхности стали появляться язвы, кровоточащие и слизистые, которые трансформировались в затвердевающие на глазах чешуйчатые струпья.

Я не мог выйти из дома – рассыпающиеся в муку кости не позволяли достичь порога и отворить дверь или позвать на помощь. Да и какой был в этом смысл? – любой, кто увидел бы меня таким, тотчас убежал бы прочь, а если и позвал кого, то только для того, чтобы забить чудовищного мутанта палками. Временами я лежал пластом на окровавленном полу, временами ползал, тело билось в лихорадке, переходя из озноба в жар… и так снова и снова.

Но более всего страшила утрата человеческой сути. Я впустил в себя зверя, как только умертвил ту змею, разорвал её на части, утратив контроль, поддавшись инстинкту. Рассудок человека пленили дикие потребности зверя, загнав разум в дальний угол.

Постепенная физическая трансформация шла своим чередом и была лишь делом времени. И когда она завершилась, я вышел из дома – то есть выполз оттуда ночью в поисках пищи.

Огромный, неестественных размеров и пропорций змей, способный совершить прыжок на высоту взрослой ели, могущий без труда проглотить крупного кролика, не говоря уже о любого вида грызунах, или даже при желании задушить человека… Змей ползал по лесу: охотился на всякую живность, не гнушаясь и рептилиями, убивал и ел, а потом опять убивал – разум змея жил только такими потребностями, духи леса в этот разум не проникали. А главное, зверь не думал об умершем сыне, у зверя не было сына… и его смерти тоже не было. Зверь уже не помнил, что был когда-то человеком.

Так продолжалось до тех пор, пока змея не поймали охотники и не доставили в железном ящике прямиком в Цитадель кудесничества, к тому самому жрецу Баме. В стенах крепости змей впустую источал яд, кусая прутья железной клетки, куда его поместили.

«Вот каким ты сделался, Сагда, – настоящим зверем, истинным мутантом. Жаль: Королева возлагала на тебя надежды, а ты их не оправдал. Ты же лекарь, учёный человек. И посмотри, во что ты превратился! Придётся отправить тебя в Яму к другим мутантам, где ты до конца своих дней будешь рвать людей на части на потеху публике…»

Изгибая кривой рот в злорадной ухмылке, жрец продолжал: «Как звали твоего сына? Чонга? Он, кажется, всё-таки умер. Может, и к лучшему. Большее благо умереть, чем видеть тебя таким».

Бама приговаривал, тихо усмехаясь и гремя склянками, общаясь с самим собой в полной уверенности, что змей его не слышит или не понимает. А змей тем временем, услыхав имя сына забытого человека, которым был когда-то, стал потихоньку воспринимать сказанное. Одновременно всё пережитое стало высвечиваться в пробудившемся разуме картинками, появлявшимися из потаённых уголков сознания одна за другой. Воспоминания возвращались в обратном порядке, и вместе с ними к этому существу – уже более не змéю – чудесным образом возвращался человеческий облик.

И когда жрец, закончив разговаривать со своими склянками, решил наконец удостоить зверя взглядом, стеклянные колбочки выпали из его костлявых рук и со звоном разлетелись вдребезги, разбившись о гранитные плиты пола.

«Разве такое может быть?!» – в изумлении прохрипел жрец и, выпучив бесцветные глаза, уставился на совершенно голого человека с неровным ежиком чёрных волос и желтоватого оттенка кожей, корчащегося от боли в клетке, где минутами ранее был заключен гигантский мутант-змей. Бама тут же выбежал вон и принялся звать кого-то.

Между тем память вернулась ко мне окончательно. Боль от трансформации прошла, но на смену ей явилась другая – та, что неотступно сопровождала всякие мысли о сыне, та, с которой я не в силах был сосуществовать.