Ядвига Симанова – Иллюстратор (страница 7)

Такой незакрытой книгой была она. Пригрезившись, она вновь стала для меня реальной, и то чувство, что побудило меня отправиться на её поиски, вновь заняло сердце, отзываясь повторяющейся болью, в вынужденном бездействии заставляя пылать нетерпением и вновь обретённым и вдвойне отчаянным желанием её найти.

И как раз в то самое утро, не успела моя голова оправиться от наваждений сна, как за мной пришли. Два уже знакомых Хранителя приказали мне следовать за ними. Дверь камеры закрылась, и я увидел в паре метров по правую руку ещё одну металлическую дверь, ведущую к подъёмнику, судя по доносившемуся снаружи грохоту железных цепей, уже ожидавшему нас.

Так, спустя долгие дни заточения, я впервые увидел рассвет. И пускай здесь им звался блёклый отсвет тяжёлых алюминиевых небес, он являл собой глоток долгожданной свободы, воодушевлял и радовал, вселяя надежду, высвобождая томившееся сердце из тисков уныния и печали.

Ступив через поручни механизма, я ощутил поток ветра – свежего и сильного, восхитительно приятного, с каждым порывом наполняющего клетки тела живительной силой, питающей дух.

Свежесть ветра опьяняла и окрыляла, суля свободу, избавление, полёт.

Так думал я. И мне безумно хотелось побыть ещё немного на высоте. Казалось, ветер – вечный странник, гуляющий среди миров, – вот-вот откроет свою тайну, а тайна подскажет выход; ещё немного, и открытие явилось бы мне со всей доступной пониманию ясностью…

Но подъёмник с грохотом ударился о землю, и ощущение исчезло, да и ветер будто бы тоже стих, давая понять, что то была не свобода, а всего лишь тень.

Хранители, вооружённые мечами и пиками, снова вели меня душными, унылыми городскими улицами, тут и там изобиловавшими объявлениями с именами врагов Пангеи. За очередным поворотом стояла крытая повозка, запряжённая парой лошадей. Остановившись, Хранители сомкнули на моих запястьях металлические наручники, соединённые цепью, застегнули навесной замок и усадили в повозку между собой посередине, так что мы еле уместились в ней.

Управляемая возницей повозка тронулась по вымощенной кирпичом мостовой.

Не проехав и сотни метров, возница вдруг резко затормозил – так, что дверца повозки приоткрылась и конвоир что постарше («чахоточный», как в уме называл его я), вывалился из неё, непотребно выругавшись. Держа руки, скованные наручниками, за спиной, я тоже не смог удержаться и кубарем скатился под ноги чахоточному, прочесав коленками уличные булыжники.

Не прибегая к помощи Хранителей, я смог подняться и посмотреть, что же произошло.

Взору открылась удивительная картина: путь повозке преграждала колонна рыцарей, восседающих на холёных лошадях благородного дымчатого окраса. Сияющие белизной доспехи рыцарей и золотые эфесы их мечей приковывали взгляд. Они держались уверенно и завораживали своим роскошным убранством на фоне окружающего мрачного убожества, возвышаясь над серым людом, подавляя исходящим от них всесилием.

Вперёд выехал командир всадников и заговорил низким, глубоким голосом, тембр которого при других обстоятельствах по праву заслуживал бы называться приятным:

– Я, Лансель Грэкх, Главный страж государства, защитник Пангеи, приказываю вам остановиться!

Хранители в испуге уставились на него, не в силах вымолвить ни слова.

– Я забираю вашего заключённого!

– Но… – дрожащим голосом пытался возразить молодой Хранитель, пока старый, чахоточный, тщетно пытался подняться с колен (по всей видимости, ему скрутило спину, выглядел он совсем плохо), – его приказано доставить в Цитадель кудесничества.

– Именем Короля я отменяю приказ!

И тут он посмотрел прямо на меня. К этому времени я успел вспомнить, где слышал его имя: Лансель Грэкх – единственный в истории Пангеи победитель мутантов, Сагда упоминал о нём. Впечатляло, что именно он прибыл за мной.

Но зачем я ему нужен?.. И ему ли?.. Я недоумевал.

С момента своего эффектного появления рыцарь стоял боком ко мне, и в моём обозрении находился его профиль: высокий лоб с небрежно спадающей на него прядью светлых волос, крупный, немного деформированный нос с едва заметной горбинкой, волевой подбородок.

Но вот Грэкх повернулся, и от увиденного меня передёрнуло: правую половину его лица пересекал огромный уродливый шрам, точнее, вся правая половина лица была одним сплошным шрамом, среди которого алым пятном выделялся рваный порез нижнего века с застывшей в углублении кровью.

– Что, не нравлюсь? – усмехнулся рыцарь. При разговоре изуродованная половина лица оставалась неподвижной. – Ты никогда обо мне не слышал, ведь так? Здесь все меня знают, а ты – нет. И это чертовски странно. Неужели ты и впрямь упал с небес, чужестранец? Как твоё имя? Подойди!

Я повиновался. Лансель Грэкх слез с лошади. И без неё он горой возвышался надо мной, значительно превосходя в росте и мощи. Если бы в этом мире существовали тени, его тень заслонила бы мы меня целиком. Но теней не было.

Исподлобья заглянул я в волчьи глаза Грэкха. Терять мне было нечего, а говорить я не мог, – оставалось смотреть. Но не так, как другие, под маской подобострастия скрывая страх, а дерзко, с откровенным вызовом.

«Пускай он поймёт, что мне вовсе не страшно», – подумал я, не вполне осознавая, зачем это нужно и к чему это может привести. Безотчётно сердце пылало не пойми откуда взявшимся возмущением: с какой стати я должен пресмыкаться, следуя стадной, витающей в здешнем воздухе покорности?.. Я неосознанно, необъяснимо ощущал себя выше всех встречных людей, даже выше самого высокого и сильного из них – Ланселя Грэкха. Мне безумно хотелось вырваться из этого гнусного мира тиранов и рабов, одинаково покинутых небесным светом и прозябающих в затхлых закоулках брошенной Богом земли, блуждающих в лабиринтах утраченных надежд, то и дело натыкающихся на стены взаимной ненависти, которая, не находя выхода, выгорает, сменяется безразличием ко всему, без конца проходя один и тот же круг вынужденного сосуществования и всетерпения.

Интуитивно я понимал: следуя этой рабской покорности, и сам рано или поздно заражусь безысходностью, прочными сетями опутавшей окружающую реальность, и мрак этого туманного края поглотит меня без остатка. Поэтому я смотрел Главному стражу прямо в глаза с очевидным выражением вызова…

Но его бедра касался острый меч, а я был скован, нем и безоружен. И что из всего этого выйдет, оставалось только гадать, уповая на хоть сколько-то благоприятный исход.

Глава 5. Аурелие

В ином «где» и «когда», задолго до…

Меня зовут Камаэль. Семнадцать вёсен минуло с тех пор, как я появился в Верхнем мире, который называют Страной солнца, света и Вечной весны.

Все мы, дети Бога Бальдра и матери Природы, рождаемся из цветков красного лотоса и несём цветок в своём сердце как источник божественного света. Каждому из нас с детства известно своё предназначение, знак которого – родимое пятно на запястье. У меня это – кисть, я художник.

Мы, дети Вечной весны, всегда остаёмся молодыми. Мы не стареем. По окончании жизненного цикла (он может длиться сколь угодно долго, в зависимости от предназначения) мы возвращаемся к своим цветкам. По мере выполнения нашей миссии источник божественного света в нас постепенно угасает, истощается, и потому каждый знает, когда наступает его время вернуться к цветку, после чего лепестки его закрываются навеки.

Общее, объединяющее всех детей Вечной весны предназначение – нести божественный свет в Нижний мир, людям, через свои способности.

Я художник, мои инструменты – карандаши, кисти, краски и холст. Цветок в моём сердце открывает взор в Нижний мир, становясь источником света для такого же цветка в человеке, питая его, поддерживая жизнь. Я беру в руки карандаш, и на белом холсте постепенно прорисовываются детали человеческого цветка. Сначала лишь набросок, затем краски наполняют его цветом, божественный свет струится сквозь оживающее полотно, и вот бумага исчезает, сменяясь искрящимся творением кисти, которое по невидимым нитям нисходит к человеку, отзываясь в его душе зарождающимся чувством прекрасного.

В каждом человеке с рождения живёт цветок, только люди Нижнего мира не знают об этом, полагая, что все так называемые богатства души даются им просто так, из ниоткуда.

Я наблюдаю, как свет открывает человеку особое ви́дение, позволяющее взглянуть на мир по-иному, разглядеть и уловить метаморфозы его контуров, разнообразие оттенков и красок. Человек начинает видеть и понимать искусство, а иногда и сам берётся за кисть, обнаружив талант живописца и создавая уже собственные творения, которые становятся источником света, притягивающим души других людей.

Мои наблюдения ограничены тем светом, что я направляю через своё ремесло художника. Иные сферы жизни человека, как и его образ, лежат вне обзора, мне и не хочется смотреть дальше, я не настолько любопытен. Ведь нет большей радости, чем лицезреть результат своей работы, раз за разом воочию убеждаясь, что предназначение исполняется как дóлжно.

Неподалёку работают мои братья и сёстры – дарят божественный свет через свои ремёсла: музыку, поэзию, литературу, театр, живопись. А кто-то обладает даром нести добро в сердца людей и даже любовь, таково их предназначение. Нам неведомы ни ссоры, ни бессмысленные споры; объединённые одной целью, мы дружим между собой, прогуливаясь в вечнозелёных лесах, согреваемые лучами солнца в небесной стране, где царство весны бесконечно, где лёгкий ветерок подгоняет ленивые, почти прозрачные облака, плывущие по лазурному небу от рассвета до закатных сумерек, провожаемые заливистым щебетом птиц.