Ядвига Симанова – Иллюстратор (страница 9)

Так проходят дни и ночи, закаты и рассветы. Мы уславливаемся о встрече, стремимся друг к другу, влекомые неведомой силой. Сила, которая влечёт меня к Аурелие, подобна вихрю, он мнится мне ледяным и одновременно обжигающим. Но меня не покидает ощущение, что эта сила не бесконтрольна, что она управляема своим создателем, и создатель этой силы – не кто иной, как сама Аурелие. Скорее всего, эти мысли – порождение страха от вполне понятной боязни её потерять. Но, глядя на то, как уверенно держится Аурелие, видя выверенность каждого её движения, рассудительность и даже местами холодность, я склоняюсь к тому, что рациональное зерно в моих предположениях есть.

Как-то раз мы гуляем по засыпающему в объятиях предвечерья лесу. Закатное солнце ласкает плечи Аурелие. Покрывая её лицо поцелуями, я признаюсь, что до безумия счастлив. Немного отстранившись, она произносит со снисходительной улыбкой:

– А я безумно рада, что счастье для тебя так легко достижимо! – И смеётся низким голосом с чуть различимой хрипотцой.

Признаться, не такой реакции я ожидал и немного опешил.

– А ты, Аурелие… разве ты не счастлива? – спрашиваю я и, помедлив, добавляю: – Быть со мной?..

Тут же прильнув ко мне, она шокирует меня вновь – как быстро сменяются в ней лёд и пламя!

– Мне правда-правда очень хорошо с тобой, Камаэль! Но счастье – это нечто большее, я очень осторожно отношусь к этому понятию. Для меня это совершенство, абсолют, – отвечает она, обнажая тыльную сторону запястья, на котором красуется знак очкастой совы. – Знания – вот моё счастье. Я хочу постичь все тайны мира, и только тогда смогу сказать, что счастлива. Нам так мало известно о нашем Верхнем мире, а о Нижнем мире людей – и вовсе ничего. Мы знаем о своём предназначении, но кто дал нам его, кто рисует на наших руках эти знаки, нам неизвестно. И что, если я желаю быть предназначенной для чего-то иного… или вовсе не хочу исполнять предназначение?

– Знаешь, – произношу, – я задумывался о похожем. Но эти мысли улетучились, словно гонимая ветром пыль, как только я усвоил главное: нам известно, что мы несём свет, а свет прекрасен, и я никогда не откажусь от предназначения быть посланником прекрасного.

– Ты видишь и рассуждаешь как художник, не как учёный. А ты не задумывался, что эти невидимые незнакомые существа – люди – будут делать с твоим прекрасным светом? – раздражённо замечает Аурелие. – Вдруг они исковеркают твоё искусство, воспользовавшись полученным умением, и вместо шедевров начнут творить жалкие непотребства на потеху безмозглой толпе? Или, вооружившись знаниями, полученными моими стараниями, начнут сеять зло и разрушение в угоду личным интересам? Останется ли тогда твоё хвалёное предназначение благом?

Я знаю ответ, но не хочу усугублять её раздражение. Вместо этого я сжимаю холодную руку и целую, как в первый раз. Аурелие не отстраняется.

Да, поистине она не производит впечатление девушки, потерявшей голову от любви, чем выгодно отличается от меня. Но не всё ли равно? Пускай так, и да здравствует вечное «сегодня», раз в нём есть ты, Аурелие!..

Глава 6. Древо познания

Но в один из дней Аурелие не появляется, не появляется и на следующий.

Дорогой через лес я направляюсь к её дому, чувствуя смятение. Что, если я навязываюсь, если я больше неугоден, не нужен, если я надоел, наскучил со своей любовью?..

Но всё равно иду: в неведении мне не найти покоя.

Я вижу её дом, она сидит на скамейке в яблоневом саду, вся в слезах. Заметив меня, закрывает лицо руками, продолжая рыдать. Я ошарашен: никогда не представлял Аурелие плачущей. «Дело не во мне», – думаю я с облегчением (оказывается, и мне не чужд эгоизм влюблённого). Стыдно признаться, но я даже рад видеть её плачущей. Так она кажется слабой, беззащитной, уязвимой и потому более близкой и не такой холодной, наконец.

Подхожу и спрашиваю, что случилось и почему моя любимая плачет. Обнимаю её, но она продолжает рыдать, всхлипывая в моих объятиях. Смотрит на меня – глаза по-прежнему сияют холодным синим блеском, и слёзы не в силах растопить этот лёд.

– Древо познания… оно больше не производит элементал… Оно… засыхает!

«Как такое возможно?» – думаю я.

Аурелие на днях всё-таки выполнила мою просьбу – показала, как работает её ремесло. В самом центре яблоневого сада расположилась старая яблоня с массивным стволом и густой кроной; ветви, странным образом переплетаясь, походили на вены. Аурелие называет эту яблоню Древом познания. Древо не даёт плодов, но производит элементал – субстанцию тёмно-синего цвета, которую Аурелие добывает из дерева с помощью специальной выводной трубки.

– Это элементал знания, – пояснила Аурелие, переливая полученную субстанцию в стеклянный сосуд.

Далее она взяла меня за руку и повела в сторону дома.

– Это своего рода ритуал, и он не предназначен для посторонних глаз, – произнесла она с кокетливой усмешкой.

Ожидание было волнительным и многообещающим, и я не обманулся. В комнате стояла купель с уже подогретой водой, пар от которой поднимался, заполняя помещение тёплой влагой. Аурелие наклонила сосуд с элементалом над купелью и уронила в воду несколько капелек жидкости. Затем, не поворачиваясь, сняла платье, обнажившись полностью, и так застыла в облаке пара и блуждающих по стене теней, а я замер в восторженном оцепенении, созерцая совершенство, совершеннейшим дураком, не способным ни говорить, ни действовать.

Тем временем она погрузилась в купель, которая сразу же засияла ослепительным блеском, и цветок в её сердце был центром этого сияния. Она казалась спящей, но её состояние не было сном в обычном понимании. Тело погружалось в сон, но сияющий цветок, не зная сна, соединялся незримыми нитями с человеческой анимой, и по ним, будто кровь по рекам вен, бежал по течению вниз элементал знания, чтобы потом вернуться исполненным света мудрости и познания, идущего от обновлённого человека Нижнего мира.

В тот день мне открылась тайна ремесла Аурелие, и в тот день я вновь писал её портрет. Только на этот раз я задействовал воображение и не стремился достичь идеального сходства. Лицо я скрыл в тени, акцентировав внимание на тонких изгибах тела, а на месте солнечного сплетения изобразил красный лотос, слегка прикрывающий лепестками округлые груди; лотос мерцал бликами различных оттенков красного – от бледно-розового до пурпурного.

С тех пор как Аурелие ворвалась в мою жизнь, она будто бы эту жизнь поглотила. Несомненно, это того стоило, даруя неизведанное доселе, ни с чем не сравнимое счастье. Но во всём этом было что-то неправильное, даже разрушительное, и я наконец понял, что именно: я ежесекундно терял самого себя, растворяясь в ней без остатка. Я и не заметил, как всё мое существование стало полностью подчинено ей. Камаэль-художник скоро исчезнет в ледяном свете величественно прекрасной Аурелие. И станет ли любить Аурелие эту пустоту? Конечно же, нет. Но лёд её настолько притягателен, моя зависимость необратима, и возврата нет, и прошлого не изменить. Если только…

Внезапно я осознал то единственное, что всегда останется свободным от Аурелие, – моё созидание, моё творчество.

И в эту секунду я целиком отдался вдохновению, сделав последние штрихи к портрету, где центром внимания был сияющий лотос, а не она, и на этот раз мне было глубоко безразлично её одобрение. Тут же я решил во что бы то ни стало оставить портрет у себя, тогда как предыдущий я подарил ей.

И что же?.. Аурелие с минуту озадаченно разглядывала портрет, затем мило улыбнулась и, ни слова не промолвив больше, оставила мне простор для размышлений. А портрет, как и было решено, украсил мой дом.

…И вот сейчас, склоняясь над безутешной девушкой, я слышу о том, что Древо познания, через которое она творила своё чудо, засыхает, а значит, сияние цветка, пробудившего моё вдохновение, более не доступно взору.

– Этого не может быть! – вновь повторяю я.

– Убедись сам!

Аурелие подводит меня к дереву, и я не узнаю его: листья пожелтели, а ствол покрывает сухой нарост зачерствевшей коры, при трении рассыпающейся в пыль.

– Давно с ним такое?

– С позапрошлой ночи. По прошествии той ночи с ним что-то произошло, и оно начало увядать. Сегодня утром стало ещё хуже. Что-то отравляет его.

– Ты говоришь, ухудшения заметны после ночи? А днём его состояние не меняется?

– Нет, следы увядания проявляются только по утрам.

Я обнимаю дрожащие плечи, заглядываю в глаза, в которых застыли слёзы.

– Мы выясним, что это, я обещаю.

Мой план прост, и подходящее для него время приближается. День уступает место сумеркам, когда силуэты расплываются, сливаясь воедино с предметами, становясь почти незаметными, чтобы вскоре и вовсе потеряться из виду с наступлением ночи.

Я прячусь в ветвях раскидистого куста орешника, откуда Древо видно как на ладони; стою, не двигаясь – в ожидании – и не отрывая глаз от драгоценной яблони.

Первые полчаса проходят – и ничего, в следующие полчаса тоже ничего не происходит. Идёт второй час ожидания, и бдительность постепенно ослабевает. Мои конечности затекают без движения, и я начинаю переминаться с ноги на ногу, разгоняя кровь.

Вдруг чуть поодаль слышится шорох, похожий на шелест веток, – непрерывный, плавный, нарастающий в ночной тиши. Замираю. Шорох становится слышнее. Сквозь непроглядную тьму по исполосованной древесными корнями земле в направлении Древа медленно двигается существо. Напрягая всю остроту зрения, я с трудом распознаю змею – длинную, узкую, угольно-чёрную. Добравшись до корней, змея начинает обвивать склизким туловищем ствол Древа, взбираясь по нему всё выше и выше… Затем, остановившись, резко впивается своим жалом в древесную кору, словно приклеиваясь к ней.