Ядвига Симанова – Иллюстратор (страница 10)

Я понимаю, что медлить дальше нельзя. Беру первый попавшийся под ногами камень (жаль, небольшой), мысленно ругая себя за то, что не позаботился заранее о более или менее сносном оружии; рассчитываю на то, что удастся хотя бы спугнуть змею, не позволив ей продолжить отравлять Древо.

Стараюсь быстрее и как можно тише подобраться к Древу, но ветки предательски хрустят под ногами. Я ускоряюсь – змея на расстоянии удара, – замахиваюсь, и в ту же секунду голова твари отрывается от ствола дерева и я ловлю на себе хищный, сверкающий первородной злобой взгляд. Резко, со всей силы, бросаю камень, но промахиваюсь: не достигнув цели, он ударяется о голый ствол – там, где мгновением раньше Древо задыхалось в ядовитых объятиях змеи, сейчас пусто. Стремительной чёрной молнией на невероятной скорости змея соскользнула со ствола и скрылась в спасительной зелени яблоневого сада.

Меня охватывает досада, но лишь отчасти: змею я всё-таки прогнал.

– Надо было её убить, – слышу голос Аурелие у себя за спиной.

– Едва ли она вернётся. Змеи – умные создания. Теперь она знает, что у Древа есть защитник и в следующий раз её наверняка будет ждать засада.

– Хотелось бы верить, – с сомнением произносит Аурелие.

Но на следующие сутки хищник не является.

Так же спокойно проходят еще несколько дней, и кажется, будто сад замер в умиротворении и надежде на возрождение Древа.

– Посмотри, – говорит Аурелие, и слёзы радости наполняют её глаза, которые в этот миг подобны ледяным озёрам, переливающимся в солнечном блеске. – Древо познания лечится, оно оживает!

Я оглядываю яблоню: на месте опавших сухих листьев набухли почки, ветви распрямились, в корнях ощущается влага, а древесная кора перестала рассыпаться в труху.

– Это же прекрасно, Аурелие! – восклицаю я и со счастливой улыбкой заключаю её в объятия.

Мы снова возвращаемся к прежней жизни: днём каждый занимается своим ремеслом, по вечерам мы проводим время вместе, и эти часы самые счастливые. Но я нахожу и другую радость: приходя домой, я не перестаю любоваться своим творением – портретом Аурелие. А если говорить прямо и не лукавить, портретом её сияющего цветка – огненного лотоса.

Ещё одна заря встает на небосводе, я просыпаюсь, кидаю мимолётный взгляд на портрет и, как обычно, собираюсь заняться насущными делами. Как вдруг что-то приковывает моё внимание, побуждая вернуться к портрету.

Встаю напротив – внимательно вглядываюсь в детали. Поначалу не замечаю ничего странного: те же знакомые линии, изгибы, проступающие сквозь раскиданные по холсту тени, груди, скрытые под лепестками, – всё точь-в-точь как было, неизменно. И как всегда бывает, когда в процессе поиска акцентируешься на деталях, не замечая того, что сразу должно бросаться в глаза, от внимания ускользает очевидное: в самом центре портрета лотос, цветок, сияющий красным, странным образом изменился! Нарисованные стараниями моей кисти блики исчезли, он больше не сияет, от многообразия оттенков остался лишь один цвет запёкшейся крови, сливающийся в тусклое пятно.

Внутри меня всё холодеет, как только я понимаю, что это не обман зрения, не иллюзия, не плод воображения, навеянный сном. Мои пальцы скользят по холсту – материя та же, без изменений. Единственное, что могло таким образом повлиять на портрет, – время, но портрет совсем новый: ему нет и месяца.

Нет, время здесь ни при чём. Что же тогда? Я неосознанно, с неведомой целью накрываю портрет плотным чёрным покрывалом. Мне нужно работать, и я вынужден оставить его.

В мастерской хаотично разбросаны кисти, баночки с красками, палитры, по разным углам вразнобой стоят мольберты. Кажущийся беспорядок обманчив. Я с лёгкостью нахожу в этом хаосе все необходимые принадлежности.

Сажусь за мольберт. Сосредоточиваюсь на цветке, чувствую его дыхание, трепет его лепестков. С каждым вдохом неведомая сила наполняет его светом, чтобы он сам сделался источником света для человека из Нижнего мира. И где-то там, внизу, в далёком городе Нижнего мира, человеческий цветок раскрывается навстречу нисходящему лучу, начинает искриться, отражая ответный свет. Берусь за карандаш и рисую цветок, тем самым вдыхая в него жизнь. Он почти ожил в моих руках.

И в этот самый момент меня осеняет.

Впервые я оставляю работу неоконченной: полуживой цветок падает к моим ногам и мгновенно умирает.

Второпях я покидаю мастерскую в испачканной красками рубашке, вбегаю в дом, резким движением сдёргиваю покрывало, обнажая портрет… И что я вижу? – подтверждение своей догадки! Та сила, которую я пропускаю сквозь себя во время работы, что заставляет цветок оживать, купаясь в лучах божественного света, она, и только она ощущалась мной, когда я писал портрет Аурелие, струилась по венам. Её и только её я самонадеянно назвал вдохновением, пока она наполняла жизнью создаваемое моей рукой творение – красный лотос Аурелие. И да, портрет наполнился жизнью, дыша в унисон со своей первозданной проекцией, существующей внутри девушки. Блеск лотоса Аурелие отдавался блеском оттенков цветка на портрете; изменение оттенков лотоса на портрете обусловлено тем же изменением его живой проекции. А сейчас картина ещё хуже – лепестки лотоса изогнулись по краю, будто увядая. Значит, и лотос Аурелие – её анима – тоже увядает!

Не будучи уверенным до конца в своей правоте, я знаю одно: как бы то ни было, я должен быть рядом с ней, чтобы всё проверить и предотвратить увядание драгоценнейшего из цветков.

Дверь захлопнулась за моей спиной, и я мчусь очертя голову, минуя лес, захлёбываясь в потоке встречного ветра… И вот уже виднеется утопающий в зелени яблоневый сад, а вскоре и деревянное резное крыльцо.

Распахиваю дверь, бесцеремонно врываясь в дом.

Звук бьющегося стекла следует за ударом захлопнувшейся двери. Аурелие стоит посреди комнаты, а под её ногами валяется разбитая склянка. Она глядит на меня в упор и с придыханием произносит:

– Как ты узнал?.. Погоди, я схожу за веником и приберусь, остальное потом.

Я понимаю, что не ошибся: с ней определённо что-то стряслось. И ещё понимаю, что не опоздал.

Аурелие возвращается, держа в руках веник и совок. И тут я замечаю свежую повязку на запястье её правой руки, в месте расположения знака.

– Откуда это у тебя? Ты поранилась? – предполагаю очевидное.

– Змей вернулся и оставил мне это! – раздражённо отвечает Аурелие, указывая на запястье. – Он поджидал меня на Древе вчера вечером, хорошо замаскировался в сумерках и набросился на меня, как только я подошла.

– И ты никак не лечишься? Это же яд!

Аурелие, немного замешкавшись, отвечает:

– С ядом я разобралась. У меня имеется лекарство от укусов змей. Не забывай: наука – моё ремесло. Вот только рана долго заживает.

– Дай-ка я посмотрю! – говорю, приближаясь.

Она с испугом отдёргивает руку:

– Нет, не стоит. Я только что сменила повязку. Ты лучше скажи: как ты узнал?

– Это удивительно! – отвечаю я. – Твой портрет дал мне понять, что с тобой случилось неладное. Он живой, понимаешь?.. Я случайно спроецировал твой цветок на портрет с помощью силы небесного света, которую я пропускал через себя. Это произошло само собой, помимо моей воли.

Аурелие смотрит на меня так, будто видит впервые:

– Получается, ты видишь мою аниму?

– Не совсем так. Цветок – её отражение, я вижу отражение.

– Не всё ли равно? Это одно и то же. И то и другое одинаково гадко! Не припомню, чтобы давала разрешение заглядывать мне в душу! – с неожиданной злобой восклицает Аурелие.

– Прости, но не я наделил портрет магическими свойствами, моего умысла в этом не было, – невольно оправдываюсь я.

– Вот именно! Ты сам ничего не в состоянии контролировать… Впрочем, как и все здесь. Но именно ты был тем, кто открыл ворота свету, позволил ему войти и делать всё что вздумается – в угоду непонятно каким силам, пусть даже высшим и, без сомнения, могущественным!

– Не говори так! Это божественный свет, быть проводником которого предназначено и тебе. Высшим силам было угодно, чтобы я увидел твою аниму и узнал, что цветок увядает. Вот что я увидел – увядающий цветок! Не больше и не меньше! – кричу я, наконец вспомнив, чтó именно побудило меня нанести Аурелие внезапный визит.

– Странно… Я ведь обезвредила яд… – задумчиво произносит она. – Возможно, состояние анимы проецируется с некоторой задержкой, и увядание цветка на портрете совпало с моментом нападения змéя и моим состоянием после укуса, когда я почувствовала слабость и еле добралась до флакона с противоядием. Но потом самочувствие наладилось, и сейчас я в полном порядке.

Однако я позволяю себе усомниться: явная нервозность девушки и лихорадочный блеск её глаз дают повод заподозрить в ней неискренность.

Замечая мои сомнения, она тут же добавляет:

– Я имею в виду здоровье, конечно. Но я по-прежнему зла на тебя! – Аурелие приближается ко мне вплотную и говорит, чеканя каждое слово: – Никогда и ни при каких обстоятельствах не смей заглядывать мне в душу! Поклянись, что это больше не повторится!

Ладонями я обхватываю её плечи, чувствую, как они напряжены, и, стараясь хоть сколько-нибудь смягчить её гнев, отвечаю:

– Клянусь, что никогда не поступлю против твоей воли! Я спрячу портрет в самый дальний чулан и больше не взгляну на него, если тебе этого хочется.