Ядвига Симанова – Иллюстратор (страница 6)

Спустя ещё немного времени я снова удостоился чести беседовать с самой Королевой Фреей. В сопровождении Бамы она явилась в затхлый подвал Цитадели, чтобы лицезреть небывалое чудо обратной трансформации. Она была в том же чёрном облачении, мешком сидевшем на её иссушённом теле, и сетчатая маска всё так же скрывала лицо. В одной руке она держала металлическую коробку с приоткрытой верхней крышкой, в другой – дубовую трость, которой она, не говоря ни слова, стала водить по прутьям железной клетки.

«Сейчас, – наконец промолвила она, обращаясь к жрецу, – мы узнаем, насколько удался наш эксперимент, победа это или досадная игра случая».

Бама смотрел на Королеву, а ещё пристальнее – на таинственную коробку в её руках: с благоговением, словно в ожидании вожделенного чуда.

Королева попросила меня приблизиться. Но я был наг и не знал, как следует поступить, потому мешкал. Она разгадала моё смущение и засмеялась характерным шепчущим смехом, еле уловимым, напоминающим кашель.

«Ты всё больше походишь на человека. К тебе вернулся стыд. Это хорошо. Распорядись подать одежду этому человеку, Бама!» – приказала Королева, интонацией сделав акцент на слове «человек», что Баме явно было не по душе.

Однако он не замедлил с выполнением приказа – мне тут же кинули в клетку поношенные штаны и рубаху, в которые я немедленно облачился и, более не тушуясь, приблизился к прутьям. Столкнувшись лицом к лицу с Королевой, я уставился в прорези маски для глаз. Глаза оказались ярко-голубыми и выделялись на тусклом фоне старушечьего одеяния и серых подвальных стен.

Королева, подойдя к клетке, отбросила трость и, велев мне не шевелиться, приблизила странную коробку вплотную к моей груди. Прищурившись, заглянула внутрь, приподняв крышку. Вглядываясь в содержимое коробки, она простояла пару минут или больше. Жрец тоже застыл в ожидании, ни словом, ни шорохом не нарушая воцарившуюся тишину.

Наконец Королева заговорила.

«Снова пусто, – упавшим, чуть слышным шёпотом с весомой долей разочарования произнесла она. – В тебе нет источника света. Ты уничтожил зачатки света. Семя, которое зародилось в тебе, не дало ростков. Твоя эгоистичная натура бездумно истратила едва рождённый свет на возвращение человеческого облика. Его последний ресурс истощился при превращении тебя в человека, после чего полностью иссяк».

«Ваше величество, – вмешался жрец, – он не навсегда останется человеком. Он обращённый, но не такой, как остальные. В отличие от себе подобных, он сможет обращаться в зверя, когда ему вздумается. На свободе он представляет опасность. Прикажите отослать его в Яму, ему там самое место».

В тот момент мне уже было всё равно. Мысли о сыне и, как уверяла Королева, загубленный мною свет вернули мне человеческий облик. Но в то же время необратимость утраты через знакомую и потому вдвойне страшную в одном только ожидании боль, разрывавшую меня изнутри, вызывала лишь одно желание – желание умереть, и как можно скорее. А где смерть настигнет меня – в Яме, Проклятом лесу или в этом затхлом подвале крепости, – не имело никакого значения.

Но, как ни странно, Королева возразила Баме, выговаривая тихим шёпотом, медленно и тщательно подбирая слова: «Он будет обращаться в зверя не когда ему вздумается, а исключительно следуя инстинкту, идя на поводу у эмоций. Сможет этого избежать – останется человеком, если захочет. Да и у меня на него имеются определённые планы. Я намереваюсь предложить ему некую работу, причём непосредственно по его знахарскому ремеслу. Пускай не обольщается, радости это занятие не принесёт, но всяко лучше, чем Яма. Ведь так? – Королева пронзила меня хищным взором изготовившегося к нападению ястреба. – Справишься, а, Сагда-лекарь?.. Только не смей отвечать, пока не узнаешь, что от тебя требуется. Если будешь исправно делать свою работу, останешься невредим. Но не жди помощи, если Хранители схватят тебя в обличье зверя. Тебе известны законы Королевства – тогда уже никто и ничто не спасёт тебя от Ямы».

Дальше я выслушал подробности поистине безрадостной и даже губительной работы, которую должен был выполнять. Тебе эти подробности ни к чему… И я согласился, поразмыслив остывшей головой, что если есть хоть малейший шанс сохранить в себе человека и жизнь, то следует им воспользоваться. Какая-никакая, но жизнь есть жизнь, так что я предпочёл это безрадостное, но человеческое существование Отстойнику, гниение в котором неизбежно ожидает наши гиблые души, когда чужая рука опускает веки, закрывая взор навсегда.

И так я живу уже много лет. По возвращении из Цитадели я возобновил приём больных. Как и прежде, веду обычную с виду жизнь деревенского лекаря. Помню, что мне нельзя злиться, раздражаться, нельзя испытывать голод или долго обходиться без мяса – это то же, что быть голодным, – иначе я превращаюсь в змея, что происходило уже пару раз. Правда, мои нынешние трансформации, в отличие от ранних, больше не сопровождаются болью, но я всякий раз теряю контроль и способен творить страшные вещи.

А рассказал я тебе это, – Сагда искоса взглянул на меня, – чтобы ты был готов: здесь совсем не дают мяса, кормят, как ты знаешь, одной пресной кашей. Как долго смогу продержаться, не знаю. Уясни одно: срыв для меня неминуем, и, как только он случится, я нападу на тебя. Я должен был предупредить. Что делать – решай сам.

Глава 4. Тень свободы

Слушая рассказ лекаря, я проникался искренним сочувствием к нему, но в то же время не мог отделаться от мысли, что оставшееся за границами повествования могло быть ещё страшнее и непригляднее, чем он смел рассказать. Возможно, подозрение это вызвала живость его рассказа, невольно воскресившая в моей памяти болезненные переживания прошлого, связанные со змеями.

Но, так или иначе, меня не покидало ощущение, что в лекаре этом сокрыто нечто ещё более таинственное и странное, о существовании которого не подозревает он сам. Оттого желание сопереживать ему не пропадало, а только усиливалось.

Я представил, как этот мирный человек, доверивший мне свою тайну, начнёт на моих глазах превращаться в уродливого змея. И что я тогда сделаю? Буду пытаться защищаться? Лишённый голоса, позову на помощь стражей, кулаком барабаня в железную дверь? Или попытаюсь воззвать к его человеческой сути? Я не знал. Но ясно было одно: отсюда во что бы то ни стало следует выбраться до того, как начнётся его трансформация.

Мой вынужденный сосед был не меньше заинтересован в этом. Ведь в случае разоблачения его ждала Яма, а потом смерть и Отстойник, и очевидно – чем дальше, тем хуже. И я нацарапал на стене одно слово: «Побег».

– Я и сам не раз думал о побеге, – ответствовал моей немой реплике Сагда. – Охранников всего двое, ты знаешь, но они, само собой, вооружены. Мне не стоило бы труда трансформироваться и убить их, но в змеином обличье я утрачиваю контроль, и весьма вероятно, что вместе со стражами змей прихватит на тот свет и тебя. И даже если допустить, что мы обезоружим или убьём стражей, нам всё равно отсюда не выбраться. Мы на вершине башни, и никто не стоит внизу и не ждёт сигнала, чтобы направить к нам подъёмник. Да и Хранители с нижних этажей тотчас набегут, как только услышат возню на верхнем ярусе. Нет, ты не подумай, что я против. Просто должен быть другой путь, понадёжней.

Следующие дни я размышлял только о побеге. Разные мысли вертелись в голове, но ничего стóящего и реально осуществимого на ум не приходило. Ежеминутно я отслеживал поведение своего соседа, старался уловить признаки изменений его облика, но пока всё оставалось по-прежнему. Его даже успели сводить на допрос, после которого он вернулся живым и невредимым.

На мой немой, но очевидный вопрос Сагда не дал ответа, хотя мне было прелюбопытно, за какие грехи лекарь оказался в тюрьме и о чём его расспрашивали Хранители. Он только сидел, понурив голову, думая о чём-то своём, далёком, былом и давно забытом.

Но пришёл день, когда вспомнили и обо мне.

А в ночь накануне мне приснилась та, за которой я шёл, преодолевая границы миров, и которую так спешил спасти. Странно: я поймал себя на мысли, что давно о ней не думал. Неожиданной, непрошеной гостьей она явилась в мой сон, и, казалось, вот она, здесь, рядом, как будто шепчет: «Не смей меня забывать».

Я следовал за ней во сне, как наяву, невзирая на причинённую ею боль. Но она ускользала от меня… или не она это была вовсе, а её тень?.. И в этом мире без теней её тонкий силуэт, сотканный из снов, обрёл в моих видениях форму и реальность.

Сон оживил чувства, пребывавшие в мёрзлой спячке с тех пор, как я очутился в Пангее. Так бывает: привязанности, словно неразорванные нити, если не поставлена финальная точка, подобны раскрытой книге, забытой на столе. К ней, несмотря на её предсказуемость, так и тянет вернуться, перевернуть страницу в ожидании продолжения – и непременно иного, чем то, что известно тебе наперёд. И ты возвращаешься к этой книге вновь и вновь, читаешь страницу за страницей, понимая, что лишь теряешь время: разочарование неизбежно, сюжет не изменить (во всяком случае, не тебе), но наваждение заполняет разум, погружая в омут бегущих перед глазами бесконечных строк, которых не счесть никогда.