Ядвига Симанова – Иллюстратор (страница 4)
Привязав лошадь у коновязи неподалёку от моста, я с сыном на руках вошёл на территорию. Дежурившие у ворот стражи не препятствовали – просители часто наведывались в Цитадель. По холодным коридорам крепости страж провёл нас к жрецу по имени Бама в небольшую, слабо освещённую келью, крайне скромно обставленную, практически лишённую мебели, с единственным решетчатым окошком, которое почти вплотную примыкало к потолочному своду.
Бама, как и все жрецы, был выбрит наголо и облачён в просторную красную хламиду; сквозь тонкую кожу лица просвечивали острые скулы, а костяшки длинных пальцев при каждом движении издавали неприятный хруст. Выражение его морщинистого лица было неопределённым: оно могло равно означать как сочувствие, так и презрение. Он принялся задавать разнообразные и нелепые, по моему разумению, вопросы обо мне, моём ремесле. Спросил также, единственный ли у меня сын. А тем временем Чонга, покинутый всеми, лежал на циновке, конечности его к тому моменту полностью онемели. С каждым ударом часов королевской башни его шансы на жизнь уменьшались, и с каждым ударом часов в такт ударам моего сердца нарастала гнетущая безысходность, подогреваемая нетерпением и раздражением.
Неторопливая, размеренная речь жреца казалась убивающе медленной – настолько, что я, потеряв остатки самообладания, пал ниц к полам его длинной одежды и, теребя красную ткань, стал молить с криком, надрывно: «Сжалься, любезный жрец! Если есть у тебя противоядие… Коли знаешь ты, как вывести дрянь из моего сына, просто дай мне средство, которое поможет! Не рви душу бесполезным словом! Открой же глаза свои и взгляни – мой сын вот-вот умрёт! Он и так едва дышит!»
«Пусти! – повелел жрец тем же бесстрастным тоном. – Мне придётся тебя оставить ненадолго». Но я не отпускал, крепко сжимая полы его хламиды. «Ты обезумел от горя! Пусти!» – Бама дёрнул на себя край одежды, стараясь освободиться, но безуспешно.
В этот момент дверь кельи слегка приоткрылась. Сначала показалась тонкая рука в чёрной перчатке, опирающаяся на дубовую трость, что отливала тёмно-красным оттенком. Потом в келью, тяжело ступая, прошаркала старуха, сгорбленная, с головы до ног в чёрном одеянии; лицо её облегало нечто похожее на кольчужную сетку тоже чёрного цвета, за которой видны были одни глаза.
«Да, – прошелестела старуха, – он обезумел от горя!» – и зашлась гортанным кашляющим смехом. И даже в шёпоте её, еле слышном, в столь неуместном и оттого диком и мерзко звучащем смехе безошибочно улавливались ноты вседозволенности, присущие лишь обладателям безграничной власти. Без сомнений, передо мной стояла сама Королева Фрея.
«Анима, – продолжила Королева так тихо, что почти невозможно было расслышать, но я тем не менее внимал каждому её слову, – анима… то, что люди давным-давно потеряли, есть истинное величие человека, его суть, основа… Здесь, в Цитадели кудесничества, с благословения Бальдра и под моей опекой жрецы научились зарождать аниму, сеять её, подобно семенам растений. Но семена эти, нежные и прихотливые, нуждаются в благодатной почве, коей прекрасно служат людские страдания, отчаяние, страх утраты близкого человека, лишения, сводящее с ума одиночество. Поэтому жрецы помогут тебе, страждущему, отчаявшемуся отцу на грани безумия».
Я замер в волнующем ожидании.
«Но и ты, – продолжала она, – должен будешь кое-что дать нам взамен».
«Всё что угодно, Королева!» – припав к её ногам, воскликнул я, мысленно ликуя в надежде на скорое спасение сына.
«Чонге дадут противоядие, и он будет жить. А цена… цена не важна», – так думал я.
Не удостоив меня взглядом, Королева Фрея обратилась к жрецу: «Позаботься о нём!»
Тот отвесил низкий поклон со сложенными у переносицы ладонями, как принято в знак особого уважения, и Королева направилась к выходу. Но неожиданно остановилась в дверях, обернулась, будто бы забыв о какой-то мелочи, и тихо, шёпотом, произнесла:
«Ты изменишься, Сагда, но когда будешь меняться, не дай погибнуть семени, которое зародится в тебе!»
Смысл сказанных ею слов я осознал гораздо позже, не тогда. А тогда я, горя нетерпением, уставился на жреца в ожидании спасительного для сына снадобья. Как сейчас вижу: он стоит, его бесцветные глаза не отрываются от меня, в них укоренившееся презрение к таким, как я, перемешивается с едва уловимой жалостью; в руках жреца оказывается чёрная тканевая повязка, которую я натягиваю на глаза, материя непроницаема.
Мы выходим из узкой кельи, Бама идёт позади меня, толкая в спину. Слышно, как кто-то, подняв с циновки Чонгу, следует за нами.
Спускаясь по узким проходам лестничных лабиринтов Цитадели, я время от времени спотыкаюсь, падаю, упираюсь в шершавые каменные стены, ударяясь лбом, корябая руки, а жрец толкает меня всё резче и резче, похрустывая костяшками пальцев.
Наконец мы оказываемся в помещении, из щелей которого тянет холодом и сыростью. Бама разрешает снять повязку. Это подвал, по углам которого закреплены догорающие масляные лампы на проржавевших подставках. Чонга, брошенный на пол, лежит недвижим. Бама не спеша подходит к нише, где в ряд выстроены стеклянные и глиняные ёмкости: различающиеся по габаритам колбы, сосуды, банки и прочие вместилища жидкостей; ни на одном из них я не вижу надписей. Сердце мое бьётся в надежде, когда жрец берёт оттуда миниатюрных размеров пузырёк, заполненный веществом оранжевого цвета.
«Твоего сына укусила не обычная змея, а мутант, и, боюсь, мутант особенный. И не Цитадель, а духи леса приложили к этому руку. Поэтому обычные противоядия не подействовали. Я дам то, которое поможет».
Жрец говорит, не оборачиваясь. И я снова теряю контроль, думая о лежащем на полу Чонге, о времени, которое для него на исходе, и о невыносимо медлительных движениях жреца. Бама поворачивает ко мне своё узкое скуластое лицо, намереваясь продолжить речь, но не успевает открыть рот, как я бросаюсь к нему, вырываю из его рук пузырёк со спасительным снадобьем, быстро сдёргиваю крышку, кидаюсь на пол, склоняясь над Чонгой.
«Нет! – что есть сил кричит жрец. Застигнутый врасплох неожиданным нападением, он захлёбывается в собственном крике: – Это убьёт его! Это не для него!»
Запах, вырвавшийся наружу из-под приоткрытой крышки пузырька, кажется смутно знакомым, и это почему-то останавливает меня скорее, нежели истошные вопли жреца. Только теперь вместе с кисловатым дурманом эссенции до разума долетают слова: «Это не для него».
«А для кого?» – вопрошаю я, всё еще сжимая в дрожащих руках пузырёк с оранжевой жидкостью. Из-под откупоренной крышки едва заметно сочится дымок.
«Снадобье для тебя! – выдыхая, отвечает жрец. – Исполни свою часть сделки – выпей его! Это приказ Королевы! И сразу получишь противоядие для сына».
Понимание так и не приходит. Но я знаю одно: Королева получит всё, что хочет, даже если этим даром станет моя собственная жизнь. Не раздумывая, я залпом выпиваю содержимое пузырька. Горло обдаёт огнём, со следующим вдохом железными тисками сдавливает грудь, мои лёгкие словно готовы разорваться на части. Но всё же мне удаётся вдохнуть и выдохнуть воздух, заполняя помещение парами того же смутно знакомого запаха.
Бама с интересом наблюдает, затем протягивает мне глиняную бутылочку со словами: «Возьми противоядие. Половину дай сыну сейчас, другую половину – через сутки». Я тут же вливаю Чонге сквозь онемевшие губы вязкую липкую жидкость и закупориваю бутылку.
Думая о спасении сына, я и не подозревал, что, согласившись на сделку, в обмен на жизнь Чонги продал свою собственную природу, а скрежет закрывающихся за мной ворот Цитадели возвещал о том, что я больше никогда не буду прежним.
Обратно ехали медленнее. То ли лошадь вконец обленилась и не желала прибавить ходу, то ли устал я и недостаточно её подгонял. Размышлять о поведении лошади я не стал, меня переполняла радость: как только мы покинули Цитадель кудесничества, самочувствие сына стало понемногу улучшаться. Онемение исчезало, посиневшие губы приобрели здоровый розоватый оттенок, появившийся румянец придал доселе бледному лицу свежесть, а на подходе к Проклятому лесу Чонга уже мог видеть и говорить. Он благодарил и снова просил прощения за случай в лесу.
Раскаяние ни в чём не повинного создания, искреннего и чистого сердцем, тронуло меня до глубины души; я мысленно дал себе зарок больше никогда не брать сына с собой, представлял, как буду беречь его, – пережив близость потери, я осознал его ценность для себя вдвойне. Но окончательно успокоиться, почувствовать, что угроза для жизни сына всё-таки миновала, я мог бы, только переступив порог родного дома, а для этого предстояло снова пересечь Проклятый лес, другого пути не было. Чувствуя, как Чонгу охватила дрожь при виде тёмно-зелёных раскидистых ветвей, похожих на гигантские руки великанов, готовых увлечь путника в густую, непроходимую чащу, я шепнул ему ласково: «Не бойся, сынок, ты следуешь этой тропой в последний раз». И невольно напророчил дурное, сам того не подозревая.
Чем ближе мы подъезжали к лесу, тем сильнее противилась лошадь. «Давай, мерзкая кобыла, вперёд! – подстёгивал я её. – Как некстати взбрело тебе в голову лениться!» И странно: когда я слезал с лошади, оставляя Чонгу лежать на её холке, она преспокойно шагала в сторону леса, но стоило мне вновь усесться на кобылку, она то застывала как вкопанная, то начинала брыкаться.