Wolf – Пустое место (страница 8)

— Иди сюда.

Тот не двинулся.

— Иди.

Девочка потянула его за полу. Хромой спустился вниз, косо, медленно, тяжело ставя ногу. Подойдя ближе, он не посмотрел ни на Морвейна, ни на Иллара — только на телегу, где лежала его пила.

Морвейн вытащил её и бросил в грязь к его сапогам. Потом полоснул ножом по одному из мешков. Зерно хлынуло вниз золотистой, жалкой струёй. Женщина на склоне сдавленно ахнула.

Тлёк зашипела:

— Хуур. Корм течёт.

— Пусть течёт.

Он сам не знал, сделал ли это из расчёта, из злости или просто потому, что увидел в этой пиле слишком ясную форму зимы. Пожалуй, всего понемногу.

Хромой поднял пилу. Девочка кашлянула — сухо, зло, до слёз в глазах. И всё же смотрела на Морвейна, не отводя взгляда. Это ему не понравилось. Дети запоминают то, чему взрослые ещё не решились дать имя.

Старший страж снова попытался подняться. Не смог. Только прижал к груди знак. На губах у него была уже не кровь — розовая пена.

Морвейн подошёл к нему.

Страж увидел тень над собой и всё-таки попытался ударить ножом. Слабый, судорожный выпад. Морвейн перехватил кисть, легко вывернул и увидел на его лице уже не страх, а почти чистую, детскую ненависть.

— Тьма… — прохрипел тот.

— Нет, — тихо сказал Морвейн. — Просто старое право.

И провёл ножом по горлу.

Кровь вышла сразу, густо. Она залила серебряный знак с лучами, и тот на миг вспыхнул в грязи маленьким красным солнцем.

Вот теперь след был оставлен.

Хромой отступил на полшага. Женщина на склоне перестала двигаться. Девочка согнулась от кашля, и этот кашель странно, нелепо смешался со звоном далёкого колокола.

— Этого не трогать, — сказал Морвейн, кивнув на молодого стража, который всё ещё дышал в грязи. — Пусть говорит.

Тлёк мгновенно поняла.

Лиска заткнула Иллару рот ремнём. Шорк уже подхватил счётную сумку и мешочек соли. Женщина на склоне, опомнившись, кинулась к рассыпанному зерну, и подросток — за ней. Они хватали его прямо из грязи, не разбирая, что там налипло: глина, кровь, конский навоз. Голод всегда быстрее страха, если страх ещё не обрёл лицо.

Они ушли не по дороге, а вверх, через мокрый лес. Иллар дважды споткнулся, один раз упал коленом в корни, но поднялся сам. Вырхи вели его умело: Тлёк держала за ремни, Лиска шла впереди, смазывая следы веткой и листьями, Шорк оглядывался слишком часто — не от бдительности, от радости добычи.

Морвейн шёл последним.

Боль под рёбрами наливалась тяжёлой тупой тяжестью. В горле стоял вкус мокрого железа. Он опёрся ладонью о сосну и оглянулся вниз сквозь туман.

В посёлке уже заметили неладное.

Колокол у часовни ударил снова — теперь часто, тревожно, с тем жалким, резким усердием, которым новый мир всегда пытается перекричать кровь. Звук шёл по лесу тонкими металлическими кругами. Внизу люди ещё подбирали из грязи зерно. У телеги остались два тела: одно неподвижное, другое живое ровно настолько, чтобы потом рассказывать. Серебряный знак с лучами лежал в красной жиже.

Иллар поднял голову. Глаза у него были ясные, злые, живые.

Он уже понимал, что его несут не в разбойничью яму.

— Теперь нас будут нюхать, — сказала Тлёк. — Люди. Псы. Бумага.

Морвейн посмотрел на неё, потом вниз, где колокол всё бил и бил, а туман медленно ел дорогу, телеги, часовню, чужой белый знак.

— Пусть, — сказал он.

— Это хорошо?

Он помолчал.

— Это случилось.

И пошёл дальше.

Лес принял их неохотно, но принял. А внизу, под чужим колоколом, новый порядок уже учился произносить первый страх о том, что из-под земли снова кто-то смотрит на свет не как на спасение, а как на чужую собственность.

Глава четвёртая. Имя для проповеди

Брата Иллара вели по Асткарну так, как ведут не человека, а опасную хрупкость: не давая упасть, но и не позволяя забыть, что он в чужих руках.

Сырым ходом тянуло железом, подгнившим жиром, мокрой пылью и тем долгим подземным холодом, который не обжигает кожу, а входит глубже, в суставы и зубы. Потолок был низок. Иллар дважды задел его лбом и один раз плечом ударился о стену. Шорк, шедший сзади, тихо защёлкал зубами от удовольствия, как будто слышал не стук тела о камень, а пересыпающиеся по столу монеты.

Морвейн шёл впереди.

Он не вёл пленника в кузничный зал, где теперь теплилась первая жалкая жизнь, и не в копотные кладовые вырхов. Он повёл его глубже, туда, где старая крепость умела быть особенно терпеливой. В нижний зал допросов, связанный узким проломом с полузатопленным архивом и сторожевым ходом. Когда-то сюда приводили не всякого врага и не всякого слугу; сюда приводили тех, с кем требовалось не расправиться, а дождаться, пока они сами начнут говорить точнее, чем им хотелось.

Тлёк несла счётную сумку Иллара, прижав её к груди обеими руками, как вырванную внутренность. Лиска почти не была видна — только временами выскальзывал край уха или блеск глаза. Три жёлтых тепловых огонька, вспыхнувших накануне в боковых линиях, едва вытягивали из темноты дорогу и лица. Их света хватало не на зрение, а на ошибку.

Иллар молчал.

Страх в нём уже жил, но ещё не устроился. Пока что его место делили усталость, боль в вывернутой руке и привычка смотреть на вещи так, будто у любой есть надпись на обороте. Он успевал замечать всё: старые кольца в кладке, затёртые печати, служебные знаки над дверями, вырхов, идущих слишком осмысленно для подземной падали. У входа в зал его взгляд на миг зацепился за почти стёртый прямоугольный знак четвёртого архивного допуска.

Он читает, подумал Морвейн. Не только новые бумаги.

Хорошо.

Нижний зал допросов сохранился хуже, чем он помнил, но не до конца сгнил. Один каменный стол лопнул пополам и осел в пыль, второй стоял криво, третий ещё держался. Из четырёх кресел с ременными подлокотниками уцелело одно; два давно съела сырость, четвёртое развалилось так, будто с него вставали слишком поспешно. В углу, за проломом, темнела вода. Архив за стеной медленно протекал в зал, как если бы книги там решили не истлеть, а раствориться. Оттуда шёл запах набухшей бумаги, ржавых скоб и старого масла.

— Сюда, — сказал Морвейн.

Иллара усадили на уцелевшее кресло. Не привязали пока. Тлёк явно сочла это ошибкой, но промолчала. Лиска осталась у стены. Шорк сел на корточки близ входа и с деловым видом стал ковырять когтем трещину в полу, одновременно косясь на пленника.

— Рот, — сказал Морвейн.

Лиска сняла ремень.

Иллар сразу вдохнул слишком глубоко и закашлялся — сухо, зло, с металлическим привкусом в конце. Кашель длился дольше, чем он хотел показать. Когда тот стих, на губах у него блестела не кровь ещё, а только влажная красная тень.

— Воды, — сказал он.

Шорк фыркнул.

— Дайте, — повторил Морвейн.

Тлёк с явным неудовольствием подала кружку, набранную из чистого ручейка в одном из боковых ходов. Иллар пил маленькими глотками, очень аккуратно, словно боялся, что и жажду здесь тоже запишут против него.

Потом поднял глаза на Морвейна.

— Ты не похож на человека, который живёт разбоем.

— А ты не похож на человека, который живёт светом.

— Я им и не живу, — ответил Иллар.

— Это видно.

Морвейн стряхнул пыль со стола и выложил на камень содержимое счётной сумки: дощечки с зарубками, складные гирьки, нож для печатей, перья, промасленные полоски бумаги, тёмный шнур для пломб, две чернильницы и три тонкие восковые свечи. Свечи были слишком хороши для деревенского тракта — чистый воск, без животного жира, без дыма бедности. Они пахли часовней, проповедью и тем видом правды, который любят произносить на чистом полу.

— Одну, — сказал Морвейн.

Тлёк долго чиркала кресалом, злобно шипя сквозь зубы, и наконец маленький огонь встал на краю стола. Свет сразу сделал всех старше. Иллар стал суше. Морвейн — резче. На морде Шорка проступила копоть, будто его только что вынули из мёртвой печи.