Wolf – Пустое место (страница 9)

Морвейн сел напротив.

Он не любил сидеть в таких залах и прежде. Но стоя говорить было бы проще, а простота редко полезна там, где нужен не страх сам по себе, а точность.

— Имя, — сказал он.

Иллар чуть шевельнул ртом.

— Ты уже его слышал.

— Я слышал, как тебя зовут для дороги и для сбора. Назови то, что дали до службы.

Это сбило его заметно сильнее, чем грубость или угроза.

— Иллар, — сказал он после паузы. — Только Иллар. Весса — от дома.

— Брат?

— Формула. Не родство.

— Хорошо, Иллар. Ты будешь отвечать. Медленно. Без старания показаться умнее, чем ты есть.

— А если я не отвечу?

— Тогда мы потратим больше времени.

— На что?

— На выяснение, где в тебе кончается упрямство и начинается цена.

Шорк довольно щёлкнул зубами.

Морвейн даже не посмотрел на него.

— Ты, — сказал он тихо.

Щёлканье прекратилось.

Иллар перевёл взгляд с Морвейна на вырхов и обратно.

— Эти... понимают тебя? — спросил он.

— Лучше, чем твои стражи понимали тебя у часовни.

Это попало точно. На лице Иллара не дрогнуло почти ничего, но пальцы на краю кресла чуть сильнее вцепились в дерево.

Морвейн задал первый вопрос так, как люди обычно задают десятый:

— Сколько времени нужно, чтобы твоя пропажа стала дорогой для дозоров?

Иллар не ответил сразу. Он смотрел на свечу.

— Если раненый дотянет до вечера — уже стала, — сказал он наконец. — Если умрёт до слов, дорога будет короче, но грубее. Староста пошлёт человека в окружной дом. Оттуда вернутся либо трое, либо десять — по тому, сколько в доме свободной злобы.

— Собаки?

— Если решат, что пропал не просто счётчик, а бумаги.

— Бумаги важнее тебя?

— Для дороги — да.

— Хорошо. Дальше. Кто держит эти места?

— Третья Светлица.

— Что это значит на земле, а не на бумаге?

Иллар перевёл на него взгляд. Тут уже было не только осторожное послушание. Здесь началось любопытство — опасная вещь в пленнике.

— На земле, — сказал он, — это значит: мера, соль, дверь, отметка, допуск, погребальный костёр, если кто-то не дотянет до зимы. Значит, кто сколько отдаст. Кому дадут воск. Кого не пустят к общему амбару. Кого назовут чистым. Кого — нет.

— И всё это свет?

— Всё это называется светом, — сухо ответил Иллар. — А как оно пахнет на деле, ты уже видел.

Тлёк тихо хмыкнула.

— Дороги, — сказал Морвейн.

Иллар стал отвечать ровнее. Не потому, что расслабился, а потому, что нашёл привычную поверхность речи.

— Вниз по долине — Болотный Спуск. Оттуда в Юрту и на Седой Перешеек. На Перешейке настоящая дорога: соль, железо, зерно, стража, купцы, переписчики, люди двух светлиц. На юг — лесные хутора и старая рудная гряда. Там почти всё стоит или признано порченым. На северо-запад — малые склады и водные мостки. Один соляной. Два зерновых. Один больничный.

— Охрана на соляном?

— Четверо и писарь, если спокойно. Больше, если где-то недостача или слухи.

— А слухи уже есть.

— Теперь есть.

Морвейн слегка наклонил голову.

— Налоги.

— Железо. Жир. Зерно. Сушёная рыба. Кожа. Уголь. Рабочие дни на дорогах и мостках. Если дом метили болезнью — могут взять меньше зерна и больше труда, если в нём остались ноги. Если дом чист и платит вовремя — ему дадут соль и знак допуска к зимнему запасу. Если в доме умерли без объявления, возьмут вдвое.

— Почему?

— Потому что скрытая смерть считается кражей у меры.

Морвейн провёл пальцем по краю свечи.

— Мера у вас жрёт лучше, чем чума.

— Чума не ведёт книг, — сказал Иллар.

Хороший ответ, подумал Морвейн, и оттого ещё более мерзкий.

— Религия, — сказал он.

— Свет должен быть примирён с мерой, — ответил Иллар, уже как человек, сто раз слышавший эту формулу и разучившийся замечать её уродство. — Не буйный свет, не лесной, не пещерный, не родовой. Не такой, что даёт человеку говорить с камнем без разрешения. Свет без лишнего жара. Свет учтённый.

— Учтённый, — повторил Морвейн.

— Это красивое слово для запертой двери, — тихо сказала Тлёк со своего места.

Иллар посмотрел на неё почти с уважлением.

— У вас и тварь мыслит поговорками.

— У нас и люди, — ответил Морвейн. — Только редко вовремя.

Свеча потрескивала. За стеной падала вода — ровно, терпеливо, как если бы архив сам считал капли.

— Что делают с теми, кто молится иначе? — спросил Морвейн.

— Если молится дома и молчит — почти ничего. Если лечит без допуска, собирает людей, хранит запрещённые знаки, зовёт вниз или поднимает наверх то, чему велено лежать, — очищают.