Wolf – Пустое место (страница 10)

— И снова красивое слово.

— Полезное слово, — сказал Иллар. — Такими словами удобнее жить тем, кто слишком долго делает дурное.

В этой фразе было больше правды, чем в половине его предыдущих ответов.

Морвейн помолчал. Потом задал вопрос, который с самого начала стоял между ними, как неубранная чаша с ядом.

— Что говорят детям про эти склоны?

Иллар не сразу ответил.

Он понял, куда пришёл разговор. И это было видно по тому, как он перестал касаться взглядом свечи, бумаги и камня и впервые прямо посмотрел на Морвейна.

— По-разному, — сказал он. — В деревнях — что тут лежит нижний голод. В училищах — что здесь были рудные ереси и царство неумеренного жара. В проповедях...

Он замолчал.

— Дальше, — сказал Морвейн.

— В проповедях это место называют Нижним Венцом, — выговорил Иллар. — Говорят, здесь сидел владыка, который считал людей топливом. Брал детей в шахты, женщин в клятвы, мужчин в камень. И хотел, чтобы сама земля платила ему дыханием.

В зале стало очень тихо.

Даже вода за стеной как будто отступила.

Морвейн не изменился в лице. Только пальцы его на восковой свече сжались чуть сильнее, и тёплый воск медленно пополз между ними.

— Имя, — спросил он.

Иллар моргнул.

— Что?

— Как его называют по имени?

Теперь пленник понял по-настоящему. Не умом — кожей. Он увидел не просто вопрос, а то место, куда вопрос бил.

— Имени нет, — сказал он после короткой, слишком короткой паузы. — В живой памяти — нет. В книгах, может быть, у старых архивистов... в запрещённых перечнях... но для людей — нет. Есть названия. Пепельный Властитель. Владыка Под Камнем. Рудный Суд. Иногда — Счётчик Жара, если надо напугать ребёнка, который не идёт ко сну. Но имени...

Он не договорил.

Ему и не надо было.

Морвейн аккуратно положил смятую свечу на стол.

Этого он не ждал. Ждал клеветы. Ждал кривого, вымазанного ненавистью имени. Ждал, в конце концов, памяти, пусть и враждебной. Но пустота оказалась хуже. Ненависть ещё держит образ. Пустота держит только удобство.

Тлёк первой почувствовала перемену. Её уши медленно прижались. Лиска ушла глубже в тень. Шорк перестал ковырять пол и сидел теперь неподвижно, как будто воздух в зале сделался слишком тяжёлым даже для его мелкого копотного тела.

— Я не нарочно, — сказал Иллар.

— Разумеется, — тихо ответил Морвейн. — Ты просто честен.

Он встал.

Под рёбрами сразу отозвалась боль — тупая, глубокая, полезная своей простотой. Морвейн шагнул к пролому архива, наклонился, сунул руку в холодную воду и стал шарить между набухшими свитками и металлическими футлярами. Вода была ледяная. Пальцы быстро онемели. Наконец он нащупал длинный цилиндр из тёмного сплава и вытащил его на свет.

Крышка присохла намертво. Пришлось сорвать её ножом.

Изнутри пахнуло маслом, плесенью и бумагой, уцелевшей назло времени.

Морвейн развернул лист на камне и прижал углы лезвием. Чернила местами расплылись, местами побледнели, но строка ещё держалась. Это был внутренний перечень западного яруса: сторожевые ключи, малые печати, книги запасов, имя держателя.

— Читай, — сказал Морвейн.

Иллар придвинулся вперёд не без труда — вывернутая рука мешала, лицо у него побледнело. Он всматривался в старые литеры, спотыкаясь о каждую вторую. Новая школа почти съела старую письменность, но не до конца.

— Западный сторожевой... допуск третьей меры... книга малого горна... — Он замолчал.

— Дальше.

Иллар поднял глаза. Теперь страх в нём стал иным. Более точным.

— Здесь имя, — сказал он.

— Я вижу.

— Я не думал... что оно осталось именно здесь.

— Прочти.

Иллар сглотнул.

— Морвейн Ард, — выговорил он тихо.

Имя прозвучало в зале глухо и сухо, как если бы его не произнесли, а извлекли из камня железным крюком.

Шорк коротко пискнул. Тлёк неподвижно уставилась на Морвейна — не с испугом, а с тем новым, трезвым вниманием, какое приходит к мелкому зверю, когда он вдруг понимает, что живёт не в чьей-то тени, а при имени. Лиска опустила голову.

Морвейн стоял молча.

Вот, значит, как.

Не убили до конца. Не закляли. Даже не сохранили как главную ненависть. Просто вытравили из обихода, оставив под землёй бумаги, а наверху — удобное страшилище для детей и проповедей. Его не победили окончательно. Его сделали безымянным.

Это было почти изящно.

— Значит, язык всё же гниёт не так быстро, как ваши дома, — сказал он.

Иллар не ответил.

— Слушай теперь внимательно, — продолжил Морвейн. — Ты останешься жив не потому, что я мягок, а потому, что ты редок. Мне нужны дороги, ранги, печати, соляные пути, имена старост, скорость дозоров, правила меток, порядок очищения, названия светлиц, кто и зачем ходил на порченый склон, кому подчиняется Третья Светлица и что над ней. Всё, что у тебя в голове умеет складываться в порядок. Ты будешь говорить медленно и долго.

— А потом? — спросил Иллар.

Вопрос был задан без дрожи. Усталый человек всегда быстрее приходит к главному.

— Потом, — сказал Морвейн, — ты поживёшь ещё немного или перестанешь. По надобности.

— То есть надежды нет?

— Надежда есть всегда. Просто ты привык называть её допуском.

Иллар криво усмехнулся. Боль тут же стёрла усмешку.

— Честно, — сказал он.

— Я редко вру там, где могу подождать.

Это он тоже понял.

Морвейн сел обратно. Тлёк подвинула свечу ближе. Воск стекал на старый стол, ложась поверх прежних наплывов — светлый на серое, новое на старое. За стеной капала вода. Из дальнего сторожевого хода тянуло слабым теплом: где-то ниже по линиям вырхи уже грелись у пробуждённой печи и, должно быть, шептались о том, что услышали.

— Начинай, — сказал Морвейн. — Скажешь, как далеко тянется Третья Светлица. Потом — кто сидит над ней. Потом — сколько в день эта долина отдаёт вверх. Потом — какими словами вас учат скрывать от самих себя, что вы просто перераспределяете чужой голод.

Иллар опустил взгляд на документ. На имя. На воск. Потом медленно поднял глаза.

— А если я солгу?