Wolf – Пустое место (страница 7)

Кашель повторился. Ближе. Глуше. Как будто в кустах с трудом перевёл дыхание больной.

— Стой, — бросил старший, но молодой уже шагнул к склону.

Шорк в этот миг перерезал подпругу.

Передняя лошадь взвизгнула и рванулась вбок. Телегу крутануло. Колесо съехало с колеи и ударилось о край промоины. Из-под днища высыпали две тёмные тени. Одна вцепилась в сапог старшего стража, другая полоснула повод. Лошадь взбесилась, и всё рухнуло в грязную, тесную, позорную свалку, где никто не выглядел ни героем, ни мучеником.

Морвейн вышел из водосброса.

Из чёрного каменного рта, из грязи, из сырости — так, как и должен был выйти тот, кого наверху давно объявили мёртвым. Не как знамение. Как неприятность, которую сперва не хотят понимать.

Иллар отшатнулся, споткнулся о колесо и опустился на одно колено. На лице у него не было ещё настоящего страха — только мгновенное усилие ума, пытавшегося уложить увиденное в какой-нибудь из знакомых порядков: разбойник, еретик, беглый каторжный, чумной, лесной.

Морвейн ударил старшего стража в горло основанием ладони. Удар вышел коротким и жёстким. Тот захрипел, согнулся, пытаясь вдохнуть воздух, которого тело уже не умело ему дать.

Молодой страж обернулся слишком поздно. Лиска свалилась ему на спину сверху — бесшумная, как мокрая тряпка, только живая. Он выронил свисток, дёрнул меч, промахнулся, зацепил клинком колесо. Морвейн шагнул к нему и ударил в висок. Страж упал в грязь, всё ещё цепляясь пальцами за рукоять, и пополз, оставляя за собой тёмную, быстро разбухающую полосу.

Иллар успел выхватить с груди круглый знак на цепочке.

— Свет опереж—

Морвейн перехватил его за запястье. Сустав хрустнул. Иллар вскрикнул — коротко, яростно, слишком по-человечески для человека в белой полосе. Знак выпал в грязь и ушёл под колесо.

— Не спеши со светом, — сказал Морвейн.

Иллар поднял на него глаза.

Вот теперь страх пришёл. Но не один. Рядом с ним оставалась привычка мыслить.

— Кто ты? — спросил он, тяжело дыша.

— Тот, кого вам велели забыть.

— Разбойник?

— Считай как удобнее.

Тлёк уже была в телеге. Маленькие руки переворачивали ящики, щупали мешки, тянули бумаги, звенели гирьками. Шорк, весь в глине и конском поте, вынырнул из-под оси с таким счастливым видом, будто только что нашёл новый смысл жизни. Лиска сидела у головы молодого стража и мягко, почти ласково, отводила его руку всякий раз, когда он тянулся к выпавшему свистку.

Склон над дорогой шевельнулся.

Морвейн вскинул голову.

У ольхи стояли двое: хромой шахтёр и девочка с кашлем. Видно, шли следом за телегой — то ли за своей пилой, то ли из того мучительного любопытства, с каким бедный человек следит за тем, куда уезжает его зима.

Девочка прижимала к груди пустой узелок. Хромой держал в руке длинную палку. Не оружие — продолжение собственной хромоты. Но держал так, словно сам ещё не решил, будет ли ею подпирать тело или череп.

Тлёк тоже увидела их и вопросительно шевельнула ухом.

Морвейн качнул головой.

Нет.

Он снова повернулся к Иллару.

— Кто здесь считает?

Иллар попытался высвободить руку, но боль сразу осадила его.

— Окружной дом счёта и очищения, — сказал он сквозь зубы. — По этой долине — Третья Светлица. Дальше Юрта, Болотный Спуск и тракт на Седой Перешеек.

— Это чьи земли?

— Союза Примирённых Светлиц.

Название прозвучало так сухо и ровно, будто оно и было главным преступлением этих мест.

— А склон наверху?

Иллар молчал секунду слишком долго.

— Учетный пустырь, — сказал он наконец. — Порченое место. Туда инспекторов спускали трижды за двадцать лет. Последний не вернулся.

— Что искали?

— Проходы. Металл. Старые печати.

— Чьи?

Иллар посмотрел ему в лицо. Не узнал — узнавать пока было не из чего. Но почувствовал что-то, отчего голос у него стал тише.

— Нижнего Венца, — сказал он.

Не Асткарна. Не Подкаменной Короны. Их время уже перетёрли до нового названия, удобного для переписи.

— Кто велел искать?

— Светлица велела. Дом счёта велел. Я веду сбор.

— Конечно. Никто ничего не делает. Все только ведут, считают, несут, подписывают.

Иллар дёрнул плечом, словно боль в руке была легче, чем эта насмешка.

— А у тебя иначе? — спросил он вдруг, и в голосе его впервые проступило не служебное спокойствие, а живая усталость. — У тебя люди не брали последнее? Не метили двери? Не считали? Не решали, кому тепло, а кому мороз?

Морвейн смотрел на него, не мигая.

— Брали, — сказал он.

Иллар будто не ожидал такой простоты.

— Тогда не строй из себя суд, — прошептал он. — Я не святоша. Я счётчик. Если не заберу я, пришлют других. С цепями, клеймом и огнём. Я снимаю пилу, чтобы оставить дом. Это мерзко. Но мерзость тоже бывает разной.

В грязи застонал старший страж, тот, кому Морвейн ударил в горло. Он лежал у колеса, сипел, пытаясь втянуть воздух, и шарил рукой по земле. Пальцы нащупали серебряный знак с лучами. Он сжал его так, будто ухватился не за металл, а за саму последнюю правоту.

Тлёк тем временем уже нашла соль. Маленький мешочек белел у неё в лапах почти празднично. Шорк потряс его у самого носа и блаженно зажмурился.

— Хуур, — прошептал он. — Белая еда.

Морвейн не отводил взгляда от Иллара.

Тот не врал — по крайней мере, не больше, чем человек его ремня может позволить себе не врать. Тем опаснее. Лжеца проще ненавидеть. С тем, кто встроился в мерзость не из наслаждения, а из привычки удерживать её в пределах, всегда труднее.

— Этого берём, — сказал Морвейн.

Тлёк оскалилась. Шорк мгновенно перестал нюхать соль.

— Живым, — добавил Морвейн.

Иллар дёрнулся.

— Ты не уйдёшь далеко, — сказал он. — Здесь люди. Деревня. Они—

— Они сейчас смотрят, что можно стащить с твоей телеги, пока страх ещё не выбрал себе хозяина.

Это было правдой. На склоне уже появились ещё двое: женщина в мокром платке и один из подростков. Оба стояли так, как стоят возле пожара, который сперва кажется чужим, а потом вдруг начинает пахнуть твоим зерном.

Морвейн поднял взгляд на хромого.