Wolf – Пустое место (страница 6)

Когда-то здесь шла боковая дорога к западным выработкам Асткарна. По ней тянули короба с рудой, бочки смолы, корни, соль, полотно, каменные плиты для нижних ярусов. Теперь от дороги почти ничего не осталось. Склон расползся, подпорные стены ушли в землю, трава затянула старые следы. Ниже, в ложбине, лежал посёлок — несколько низких домов, серых, перекошенных, со стенами в известковых подтёках. Два двора были заколочены наглухо. На дверях чернели свежие знаки: круг, перечёркнутый косой чертой и обведённый тремя тонкими лучами.

Чужая метка. Но смысл её был ясен и без языка.

Около посёлка стояла часовня. Слишком белая среди этой сырости, слишком старательно чистая, как зуб во рту больного. Над входом висел знак расходящихся лучей — тот же, что Морвейн видел на груди мертвеца в запретном склоне и на сумке нового сборщика. Под навесом качался бронзовый колокол.

Возле часовни стояли телеги.

Тлёк, пригнувшись рядом, повела носом.

— Железо, — прошептала она. — Лошадиный пот. Мука. И соль. Немного. Но белая.

Шорк шумно втянул воздух и зажмурился от удовольствия, как собака, почуявшая мясо.

— Бумага ещё. Сухая. И ременный говорящий.

Морвейн нашёл его сразу.

У телег стоял худой человек в тёмном плаще, подпоясанном широким ремнём, на котором висели счётная дощечка, гирьки, нож для печатей и сумка с бумагами. На груди — узкая белая полоса, слишком аккуратная, чтобы быть просто украшением. Лицо узкое, выбритое почти дочиста, с короткой бородой у подбородка. Не стар, но уже изношен постоянной необходимостью разговаривать с чужой нуждой. Рядом с ним топтались двое стражей в серых стёганках поверх кольчуг и один местный староста — по походке видно, что привык к чужим приказам так, что собственная спина давно запомнила поклон.

Перед столом стояла очередь.

Не длинная. Достаточная.

Шахтёр с перемотанной рукой. Женщина с кашляющей девочкой. Подростки с мешком зерна. Хромой в старой солдатской куртке с одним пустым рукавом. Старик с репой в корзине. Все держались одинаково: не как просящие и не как бунтующие, а как те, кто слишком давно знает цену слову «надо».

Морвейн долго молчал.

Он помнил этот склон другим — жёстким, шумным, закопчённым, но рабочим. Людей его времени тоже считали, тоже штрафовали, тоже заставляли приносить меру. Но там, где теперь белела часовня, стояла весовая башня рудничного братства, и колокол у неё звал на смену, на обвал, на помин, на пожар. Этот же звук — чистый, тонкий, почти ласковый — служил повиновению.

Внизу заговорили.

Хромой положил на стол короткую пилу, связку железных стержней и небольшой мешок зерна. Человек в плаще — брат Иллар Весс, как Морвейн позже услышит, — быстро перебрал принесённое длинными сухими пальцами, словно взвешивал не вещи, а привычки человека к покорности.

— Недовес, — сказал он. Голос у него был негромкий, но хорошо поставленный. Такие голоса не кричат: они знают, что их всё равно слушают. — Железо — на треть меньше положенного. Зерно — на четверть.

Хромой ответил что-то, и ветер донёс только обрывок: «…рудник стоит…»

Иллар устало кивнул, будто слышал это уже не в первый десяток раз.

— Рудник стоит, — повторил он. — Рука у тебя одна. Дорога после дождей расползлась. Да. Всё так. Но мера остаётся мерой. Если я позволю ей плыть вместе с дождём, завтра вам не выдадут ни соли, ни свечной отметки. И никто не станет слушать, сколько у кого пальцев на руках.

Он говорил без издёвки, и в этом было что-то особенно гнилое.

— Возьми пилой, — буркнул один из стражей, даже не глядя на хромого.

Тот дёрнулся всем лицом.

— Без пилы мне не рубить, — сказал он.

— А без меры тебе не зимовать, — ровно ответил Иллар. — Выбирай не между хорошим и плохим. Этого выбора здесь давно нет.

Страж уже забрал пилу и бросил её в телегу вместе с чужими железками.

Женщина с девочкой подала банку жира и узел сушёной рыбы. Девочка кашляла в рукав — сухо, зло, надсадно, так кашляют дома, где на ночь не гасят не потому, что тепло, а потому, что нечем разжечь заново.

— Новый жир? — спросил Иллар.

— Прошлогодний, брат, — сказала женщина. — Новый ушёл на лекаря.

— Дом метили?

— Нет.

Он посмотрел на девочку. Долго. Не жестоко. Хуже — опытно.

— Если к утру станет хуже, сами придёте к сторожевому костру, — сказал он. — Не ждите, пока за вами придут.

Женщина кивнула сразу. Слишком быстро.

Морвейн слышал, как рядом тихо щёлкнула зубами Тлёк.

— Бумажный режет глубже железного, — прошептала она.

Шорк уже не смотрел на людей. Его интересовали телеги.

— Белая соль во второй, — прошептал он. — Бумага при ременном. У стража справа свисток. У лошади задней колено плохое.

Лиска, не отрывая глаз от дороги, сказала почти беззвучно:

— Правый страж боится не тьмы. Боится осрамиться. Молодой. Такой побежит на звук. Старший сперва рубит.

Морвейн кивнул.

Ему нужен был не только мешочек соли. Соль — это жизнь, но жизнь можно отнять и позже. Сейчас важнее был человек, который знает местные меры, дороги, запреты, допуски, знаки на дверях, имена светлиц и то, как далеко вверх тянется их сухая власть. Брат Иллар пах не силой. Устройством.

— Живым, — сказал Морвейн. — Этого в плаще.

Тлёк метнула на него быстрый взгляд. Шорк оскалился.

— А остальных?

— По мере надобности.

— Надобность я люблю, — шепнул Шорк.

— За это и возьмут тебя первым, когда начнёшь путать приказ с голодом.

Шорк прижал уши и смолк. Но улыбка с его морды не ушла.

Они ушли со склона раньше, чем телеги тронулись. Морвейн вёл их по старой памяти — не по дороге, а боком, вдоль заросшего ложа древнего дренажа, где когда-то весеннюю воду отводили в каменный водосброс под трактом. Влажная глина тянулась к сапогам. Под корнями старых сосен ещё угадывались плиты, уложенные людьми его времени. Мир наверху зарос, но не успел всё переварить.

Один раз Морвейн оступился. Боль под рёбрами тут же полоснула так, что он вынужден был остановиться и прижаться к стволу. Тлёк обернулась. Ничего не спросила. Только отвела глаза, будто сделала вид, что не заметила слабости хозяина. Это была уже не покорность. Начало полезного ума.

У водосброса пахло мокрой глиной, корнями и стоялой водой. Каменный рот под дорогой почти ушёл под осыпь и бурьян, но оставался проходимым для мелкого тела и для человека, если тот готов был пригнуться и испачкать колени.

— Шорк, — сказал Морвейн, — ось.

Тот кивнул.

— Лиска — правый склон. Тлёк — со мной. Ременного не рвать.

— Пока, — уточнила Тлёк.

— Пока.

Лиска исчезла первой. Просто перестала быть видна, растворившись в мокром кустарнике. Шорк нырнул под край тракта, как крупная грязная ласка. Тлёк осталась рядом с Морвейном в тени водосброса, дыша часто и тихо. Сверху доносились скрип колёс, фырканье лошадей и глухие удары колокола, уже отдалявшегося за спиной у телег.

Когда обоз вошёл в овраг, стало слышно всё.

Как лошади втягивают воздух. Как тележные оси жалуются друг другу ржавчиной. Как один из стражей постукивает пальцами по рукояти меча, не из тревоги, а от скуки. Как брат Иллар кашляет в кулак и тут же, словно стыдясь собственной плоти, вытирает рот о чистый край рукава.

Потом сверху, справа, раздался кашель.

Точный. Человеческий. Жалобный.

Правый страж вскинул голову.

— Кто там?