Wolf – Пустое место (страница 5)

Он положил окровавленную ладонь на каменную панель над печью и произнёс старое жаровое слово.

Тишина.

Потом под камнем будто тяжело кашлянули.

Один из молодых вырхов вздрогнул, выронил банку и тут же начал торопливо собирать чернь обратно пальцами, словно боялся, что за каждую каплю ему отгрызут ухо.

Где-то под полом ударило.

Ещё раз.

Жаровые резы на дне печи налились тусклым, больным красным светом. Не пламенем — его болью, его плохим воспоминанием. Изнутри потянуло сухим теплом. Столько, что человеку оно показалось бы насмешкой. Но вырхи сразу ощутили его как чудо. Несколько протянули к печи руки. Один старый самец, не выдержав, опустился на колени и прижался лбом к копоти. За ним второй. Потом самка с выводком.

Морвейн стоял, опираясь одной рукой о край панели, потому что мир подступал к нему слишком близко. Сила не вернулась. Она только прикусила его изнутри, напомнив, что ещё жива где-то в глубине, как больная собака под завалом.

И всё же Асткарн ответил.

По соседним стенам побежали металлические щелчки. Где-то с усилием сдвинулось ржавое колесо. На противоположной стене, среди копоти, проступила колонка цифр, а над ней дрогнул и вспыхнул крошечный жёлтый глазок.

Счётчик тепла.

Тлёк ахнула так тихо, что это больше походило на всхлип.

Морвейн подошёл к колонке. Тлёк двинулась за ним — уже не как зверёк перед большой тенью, а как существо, которому жизненно важно увидеть, что будет дальше. Цифры в узких окошках дрожали, перескакивали через пустые деления, застревали. Большая часть линий оставалась мёртвой. Но два нижних канала и одна боковая ветвь на западный сервисный ход начали просыпаться.

— Ключи.

Тлёк тут же вложила ему в руку медную связку. Ключи были смешно малы — не для ворот, не для казематов, а для учёта, заслонок, распределительных мелочей. Для тех унизительных вещей, без которых мёртвую крепость не заставишь дышать.

Морвейн выбрал один, вставил в нижний паз и с усилием провернул. Металл шёл неохотно. Когда внутри наконец щёлкнуло, где-то в глубине Асткарна ответила створка. Потом ещё одна — ближе, звонче.

Тлёк подняла голову.

— Малые кузни, — прошептала она. — Зубы открылись.

— Что там?

— Щипцы. Молоточки. Немного железной крошки. Сухой уголь. Не весь съели.

— Не весь?

Белёсый глаз Тлёка осторожно поднялся к нему.

— Старое правило Низкой Копоти. Камень до кости не грызут. Кость потом грызёт назад.

Вокруг одобрительно защёлкали зубами.

Морвейн медленно кивнул.

Перед ним были не солдаты. Не подданные в том смысле, в каком их знали законы и летописи. Мелкие, вонючие, полуголодные, нелепые рядом с древней машиной крепости, жестокие до хозяйственной невинности, они всё же умели одно: не дать до конца умереть тому, что ещё может пригодиться. В великих песнях о таком не поют. Но великие песни почти всегда приходят слишком поздно.

Он взял с пола одну из банок, в которой осталась часть масляной черни, и протянул её самке с выводком.

Она не сразу поняла. Потом вцепилась в банку обеими руками.

— Это вернёшь детям, — сказал Морвейн. — Но слушай хорошо: отныне здесь нет вашего и не вашего. Есть то, что я дам. И то, что я возьму.

Она смотрела на него долго. Потом коротко кивнула — не как благодарная, а как умная.

Тлёк первой опустилась на колени. Не торжественно. Просто сложилась, коснувшись копоти длинными пальцами. За ней начали сгибаться остальные. Один подросток, не поняв момента, сперва попытался спрятать за спину обломок медной шестерёнки, но, заметив взгляд старухи, тоже бухнулся вниз.

Морвейн смотрел на них и не чувствовал торжества.

Слишком ничтожна была эта сцена. Полбанки черни. Чуть тёплая печь. Ржавая колонка счёта. Полуголодное племя, живущее на крысиных хвостах и ремнях. Но именно так и начинается всякая власть, если с неё сдирают легенду: с права первым распоряжаться теплом.

Он повернул второй ключ.

В соседнем коридоре один за другим вспыхнули три слабых жёлтых огня.

Свет вошёл в зал осторожно, точно сам не верил, что его сюда позвали. Он лёг на железные зубцы, на жирные банки, на вытянутые уши вырхов, на копоть, на старые насечки, на шевелящиеся мешки выводка под ремнями самки. И в этом дрожащем, бедном свете мелкая подземная дрянь у его ног перестала быть просто дрянью.

Она обрела очертания двора.

Тлёк подняла голову и произнесла почти шёпотом:

— Хуур-жрек.

Морвейн не знал слова до конца, но понял достаточно. Не просто хозяин. Тот, кто дал тепло. Тот, кому отдают последний жир и первый страх.

Где-то дальше, в глубине Асткарна, медленно и тяжело лязгнул ещё один запор. Потом второй. Крепость, как старое звериное тело, пробовала на прочность собственные кости.

Малые кузницы ждали.

Склады ждали.

И, быть может, что-то ещё — спрятанное не так глубоко, чтобы стать легендой, и не так мелко, чтобы быть мусором.

Морвейн обвёл взглядом вырхов. Кривые тени, копоть на мордах, голод, который не умел скрываться даже в поклоне.

— Встать, — сказал он.

Они поднялись сразу, шелестя костяными инструментами, банками, ремешками, щёлкая зубами, переглядываясь, уже мысленно считая новый порядок голода.

— Работы много.

И маленький копотный двор зашевелился перед ним.

Не войско. Ещё нет.

Но уже — начало.

Глава третья. Под чужим колоколом

Воздух наверху ударил его в лицо так, будто все эти века ждал именно этой минуты, чтобы напомнить о себе.

Не ветер — тот шёл следом, по елям и склонам, — а сам воздух: сырой, колкий, пахнущий мокрой землёй, хвоей, прелыми листьями и дымом далёкого жилья. Морвейн, выбравшись из трещины в скале, на мгновение задержался, держась ладонью за холодный камень. Свет резал глаза. День был тусклый, затянутый серой шерстью облаков, но после подземной темноты и этот глухой свет казался почти жестоким.

Под подошвами не звенел полированный камень Асткарна — земля чавкала, пружинила, липла к сапогам. С веток стекала вода. Меж сосен полз туман, цепляясь за стволы и кусты, точно сам лес не желал до конца открывать лицо.

И где-то далеко звонил колокол.

Морвейн не сразу различил в звуке его назначение. Колокол был мал, сух и ровен; в нём не было ни шахтной тяжести, ни тревожного надрыва, ни поминальной глубины. Он не созывал людей к труду, к беде или к мёртвым. Он просто велел идти.

Морвейн вдохнул глубже — и боль тут же провернула в боку старый, ещё не заживший крюк. Мир слегка качнулся. Он переждал это, глядя вниз, пока в глазах не перестало белеть.

Из расщелины за его спиной один за другим выбирались вырхи.

Тлёк вылилась наружу первой — не вылезла, а будто перетекла из камня в мох, длинная, сухая, осторожная. Следом показался Шорк из Кривого Жара, долговязый даже по меркам своего народа, с надломленным клыком и острым нюхом на тёплое железо. Последней выбралась Лиска из Шепчунов — невысокая, сутулая, с перепончатыми ушами и мягкой, почти бесшумной походкой. Она щурилась сильнее прочих и сразу, не оглядываясь, размазала по лицу сырую землю, будто хотела скрыться от самого неба.

На поверхности все трое выглядели мелкими и жалкими. Подземная копоть делала их там почти естественными; здесь она лежала на коже грязными островами. Глаза, привыкшие к полумраку, слезились. Шорк, едва встав на все четыре, ткнулся носом в мох и пробормотал сквозь зубы:

— Верх щиплет. Верх видит.

— Верх жрёт тех, кто жалуется, — без злобы отозвалась Тлёк и коротко стукнула его костяным крючком между лопаток.

Лиска ничего не сказала. Только прижала уши и прислушалась к далёкому колоколу так, будто тот был зверем, которого ей предстояло разбирать по голосу.

Морвейн раздвинул мокрые ветви можжевельника и посмотрел вниз.