Wolf – Пустое место (страница 4)

По кладовой прокатился нервный щёлкающий смешок.

Морвейн шагнул вперёд. Смешок умер.

— Слушай внимательно, Тлёк из Низкой Копоти. Эта крепость — моя.

Тлёк ответила не сразу.

— Была, — сказала она наконец. — Потом легла. Лёглое мы ели. Теперь... — она сглотнула, — теперь встала.

— Теперь она снова моя.

Тлёк медленно опустила голову. Не в пыль, не до колен — лишь настолько, чтобы признать: перед ней не просто случайный большой из старых глубин.

— Тогда... хуур.

Слово было вырхское. Глухое. Тяжёлое. Морвейн не знал его буквально, но смысл угадывался. Старший. Хозяин. Тот, чьё слово отделяют от смерти считаные пальцы.

— Покажи запасы. Все.

Тлёк едва заметно вздрогнула.

Морвейн видел эту задержку. Этого хватило.

Он поймал её за медную ленту и рванул к себе. Худое тело оказалось сухим и лёгким, как связка старых корней. Из горла Тлёк вырвался сиплый вскрик. Морвейн подтащил её так близко, что ударил в нос её запах: грибная кислятина, жир ламп, мокрая шерсть, подземный страх.

— Все? — тихо спросил он.

— Все, какие есть.

— Лжёшь.

Он не повысил голоса. Только сжал ленту сильнее. Тонкая кость под ней отозвалась слабым хрустом. В кладовой кто-то тонко заскулил.

— Ещё раз.

Белёсый глаз Тлёка метнулся в сторону люлек. Потом к старухе у бочки. Потом обратно к Морвейну.

— Есть тёплый жир. Есть масляная чернь. Есть корень из лекарской, сухой. Есть соль, плохая, чёрная. Есть фитили. Есть два медных счётных ключа.

Морвейн разжал пальцы.

Тлёк отшатнулась, прижимая руку к груди. Под медной лентой на коже виднелся выжженный знак — три зубца. Метка рода или клана.

— Веди.

Она колебалась одно мгновение. Потом резко, почти зло свистнула. Из щелей, бочек, тюков, дренажных труб выскочили четверо: двое длинноруких подростков, одна самка с широким тазом и ремнями на груди, под которыми шевелились два серых выводка, и ещё один старый самец с надломленным ухом и завязанной вокруг шеи цепочкой из рудничных пломб.

— Нести, — отщёлкнула Тлёк. — Хуур глядит. Не жрать по дороге. Не лизать. Не ныть.

Один из подростков тут же успел сунуть в рот фитиль, выуженный из щели. Самка ударила его по затылку костяной ложкой так ловко, будто делала это не первую сотню раз.

Так Морвейн получил свой первый двор.

Не зал собраний, не оружейную стражу, не шёпот герольдов под сводами, а копотный выводок, пахнущий голодом, жиром и мокрой шерстью. Впрочем, подземный мир редко спрашивает, с чего тебе угодно начать.

Они шли по тесным ходам между кладовыми, и Морвейн видел жизнь вырхов короткими вспышками.

В круглой нише над сломанной аркой старая вырха, не поднимая глаз, зашивала перепонку люльки иглой из рыбьей кости и при этом жевала ременной шнурок. Под ржавой лестницей двое подростков с мрачной сосредоточенностью делили крысу так, словно вершили суд. В боковом техническом колодце кто-то сложил очаг из разбитых счётных плит; над ним висел котёл, и серое варево в нём булькало с таким достоинством, будто было супом государя. На стене рядом углём коряво значилось: НЕ ПЛЮЙ В ОБЩЕЕ.

Ниже кто-то приписал более мелкой рукой: КТО ПЛЮЁТ, ТОГО ВАРЯТ ПОСЛЕДНИМ.

Морвейн не знал, кто именно вывел это, но закон показался ему разумным.

Чем дальше они шли, тем яснее становилось: вырхи не просто доживали в Асткарне. Они обросли им, как плесень обрастает хлеб, и всё же странным образом не трогали некоторые вещи. У дверей ритуальных помещений, у старых печатей, у разбитых колонок учёта пространство оставалось чистым. Там не висели люльки, не сушились грибы, не валялся детский мусор. Они боялись старого порядка, хотя уже доедали его со всех сторон.

Тлёк привела его к бывшей распределительной печи.

Низкий зал, железные зубцы вдоль стен, мёртвые заслонки, ржавые решётки, на полу копоть слоем в ладонь. Здесь когда-то раздавали тепло по нижним ярусам: пускали жар в мастерские, подогревали цистерны, спасали трубы от замерзания. Теперь печь стояла как вырезанный орган. Но прямо у её зева вырхи устроили склад.

Из-под кривой заслонки Тлёк выволокла две банки с чёрной масляной чернью, связку фитилей, кусок почерневшей соли, три бутылки аптечного спирта, мешок с сушёными клубнями и, после короткой заминки, два маленьких медных ключа.

— Всё? — спросил Морвейн.

— Всё.

Он даже не повернулся. Просто протянул ладонь назад.

— Ещё.

За его спиной повисла пауза. Потом послышалось тихое, очень неохотное шипение. Широкобёдрая самка подошла к стене, сунула руку в узкую щель за заслонкой и достала оттуда кожаный мех, полный густого желтоватого жира.

Тлёк опустила голову.

— Выводочный.

Морвейн взял мех в руку. Тёплый. Самка смотрела на него с такой ровной, неподдельной ненавистью, какой удостаивают не врага даже, а голод, вставший на пороге.

— На сколько его хватит? — спросил он.

— На плохую неделю, — ответила Тлёк.

— А хороших здесь не бывает?

Никто не засмеялся.

Морвейн бросил взгляд на мешки под ремнями на груди самки. Те шевелились. Живые. Тёплые. Потом он перевёл взгляд обратно на мех.

— Печь открыть.

Вырхи зашевелились тревожно. Один подросток прижал к груди банку с чернью, будто хотел защитить её телом. Тлёк щёлкнула зубами, но сама не двинулась.

— Открыть, — повторил Морвейн.

Тогда они полезли.

Мелкие тела облепили заслонки. Одни вставляли костяные клинья в щели. Другие подливали масляную чернь на закисшие зубцы. Третьи цеплялись своими внутренними крюками за железо и тянули. Старухи ругались. Молодые шипели друг на друга. Кто-то укусил соседа за руку и сразу получил ложкой по темени. Самка с выводком держала фонарь из рыбьего пузыря. Подросток с надломленным ухом пытался провернуть медный ключ в боковом пазу и, когда тот не шёл, начал на него плевать, пока старый самец не отвесил ему такой подзатыльник, что плевок полетел в другую сторону.

Железо долго сопротивлялось. Потом дрогнуло.

Заслонка поднялась на толщину ногтя.

Морвейн подошёл ближе и упёрся обеими руками в ржавый край. Рёбра сразу отозвались тупой болью. Под лопаткой словно провернули старый клин. Перед глазами поплыли белые искры. Но он толкнул ещё раз, и заслонка со скрежетом пошла вверх.

Изнутри дыхнуло золой.

Не жаром — воспоминанием о нём.

На дне печи лежала спёкшаяся чёрная масса. Под ней едва различалась сеть старых жаровых резов. Почти стёртых. Почти сожранных временем.

— Чернь, — сказал Морвейн.

Банки открыли. Вязкая масляная масса, густая и чёрная, как застывшая копоть, потекла в поддон. Потом Морвейн сам разрезал выводочный мех.

Густой жир выпал в желоб, пахнув кислым молоком, подземной тварью и бедностью.

Самка выдохнула сквозь зубы так тихо, что этот звук был страшнее крика. Весь зал смотрел на него. Не только со страхом — со злобной, обиженной, очень понятной ненавистью. Так смотрят на власть в её первом, честном виде, когда она ещё не успела обрасти красивыми словами и требует сразу последнее.

Хорошо, подумал Морвейн. Пусть учатся видеть меня без украшений.