Wolf – Пустое место (страница 3)

Глава вторая. Гнёзда под копотью

Камень долго не хотел размыкаться.

Щель между горнами, вспыхнувшая в стене узкой красноватой полосой, сперва была не шире шрама. Морвейн сунул в неё пальцы. Острый край тут же впился в ещё не затянувшийся порез на ладони. Холод был такой, будто стена сосала кровь не из раны, а прямо из кости. Он потянул на себя. Внутри кладки сухо, с раздражённым скрежетом, сдвинулись древние штыри. Потом за ними пошло что-то большое, тяжёлое, отвыкшее служить. Проём медленно приоткрылся, и из него пахнуло пылью, старой копотью, прогорклым жиром и чем-то кислым, почти тёплым.

Запах был не могильный.

Так пахнут тесные, долго обжитые норы.

Морвейн застыл на пороге. За ним в кузнице тихо, с натужным дребезгом, дышали мехи Кеврана. Впереди лежал низкий сервисный ход — тот самый, какими пользовались не владыки и не советники, а рабочая кость крепости: грузчики, учётчики, печники, мальчишки при кладовых. Стены были исполосованы частыми мелкими царапинами, будто по ним годами тянули костяные крюки. Под ногами, поверх вековой пыли, чернели свежие катышки помёта и тянулись узкие следы. Четыре длинных пальца веером, лёгкая пятка, снова четыре пальца. Мелкие. Много.

Он вошёл.

Стена за спиной сомкнулась с таким сухим шелестом, будто Асткарн, не до конца проснувшись, всё же решил удержать его внутри. Тьма стала теснее. Красный отсвет пробуждённого горна быстро умер позади; дальше приходилось идти ладонью по стене. Камень был мокрый, липкий, местами засаленный так, словно об него тёрлись боками. С потолка свисало что-то мягкое. Морвейн сорвал это движение в лицо и поднёс к глазам.

Небольшой мешочек, сшитый из трёх кусков чужой одежды. Внутри — зубы, сухие грибные пластины, обломки костяных иголок и маленький камешек с просверленной дыркой.

Оберег. Или детская погремушка. Или одно и другое разом.

Он повесил мешочек обратно.

Ход раздвоился. На левой стене кто-то вывел углём три кривых зубца, перечёркнутых толстой полосой. Рядом, глубже под сажей, Морвейн разглядел старую служебную метку кладовых нижнего яруса. Новая жизнь легла поверх старого порядка не как пожар, а как плесень: терпеливо, цепко, без всякой торжественности.

Он пошёл влево.

Под сапогами стало мягче. Хрустели труха, мох, сгнившая ткань, облупившаяся известь, плесневый наст. К сырости прибавился тёплый телесный дух. Не человеческий. Но живой, скопившийся, жильё знающий.

Первой вещью, которая без всякого сомнения принадлежала уже не Асткарну, а его поздним обитателям, оказалась связка ложек.

Они висели на железной скобе над старой дренажной канавкой: тонкие, костяные, гладко вытертые от долгого использования. Сделаны из фаланг. На ручках — насечки, тёмные от жира и грязи. Под ложками стоял широкий глиняный таз, по дну которого засох чёрный налёт. По краям пристал воск от множества мелких огоньков.

Кто-то здесь ел. Кто-то варил. Кто-то делил.

Морвейн пошёл дальше медленнее.

Ход вывел его на узкий балкон над обрушенной кладовой. Когда-то внизу лежали рулоны льна, запасные ремни, светильники, бруски соли, ящики с кореньями и железная мелочь для нижних мастерских. Теперь кладовая походила не на разграбленное помещение, а на тушу, с которой веками снимали всё съедобное.

Рулоны были вспороты до трухи. Кожаные ремни разошлись на верёвки и подпруги. Цепи кто-то перепилил на короткие куски и унёс. Из распоротых тюков росли гнёзда — серые, слоистые, сплетённые из плесени, волос, ниток, перетёртого мха и старых ярлыков. Меж стеллажами тянулись тонкие жиляные шнуры. На них висели грибы, связки крысиных хвостов, мешки с чем-то шуршащим и люльки — маленькие, полупрозрачные, сшитые из высохших перепонок. В одной из них что-то слабо дёрнулось.

Морвейн не шевельнулся.

Внизу жили.

Он заметил их не сразу. Они были одного цвета с копотью и старым железом.

Одна тень висела под балкой вниз головой, вцепившись в крюк длинными руками и коротким внутренним отростком у запястья. Другая бежала по стене боком и несла в зубах ржавый гвоздь. Третья сидела в расколотой бочке и с сосредоточенной злобой соскабливала ножом зелёную плесень с древнего сапога. Потом из-за поваленного стеллажа выскользнули ещё двое. Потом ещё. Кладовая не заполнялась ими — она будто состояла из них.

Вырхи.

Слово всплыло само, с тем неприятным чувством, с каким вспоминают что-то старое и недостойное памяти. Давным-давно, в нижних ярусах шахт, так называли мелких теплоедов, тянувшихся к печам, отбросам, остаточному жару. Но те были просто пакостью при глубинных работах. Эти успели стать племенем.

Ростом они едва доходили до человеческого бедра, но строение их тел было сделано не для жалости. Длинные предплечья, короткие, сильные голени, таз, позволяющий сидеть, висеть и скакать под странными углами. Кожа — серо-бурая, местами как будто присыпанная копотной чешуйкой. Уши вытянутые, тонкие, с чёрной паутиной прожилок. Глаза слишком большие, белёсые, ночные. Зрачки раскрывались почти на весь глаз. Рты широкие, с мелкими, частыми зубами — такими не рвут мясо, такими долго, терпеливо перетирают всё подряд: кость, гриб, сухой ремень, ржавчину, чужое добро. На кистях четыре длинных пальца и короткий цепкий придаток у внутренней стороны ладони — маленький живой крюк.

Одна из вырхов, сидевшая в бочке, подняла голову.

У неё была медная скоба в нижней губе и ожог, стянувший одну щёку к уху. На шее висела связка зубчатых железок — то ли украшение, то ли должностной знак. Она долго смотрела на Морвейна снизу вверх, как смотрят на внезапно заговорившую стену.

Потом коротко щёлкнула языком:

— Шша.

И всё сорвалось с места.

Тени посыпались с балок. Кто-то рванул наверх по верёвкам. Кто-то нырнул под гнилые тюки. В глубине кладовой пискнули дети, если это были дети. Морвейну на миг показалось, что обрушенный склад полон не вещей, а живой золы.

Одна вырха бросилась прямо на него — слишком быстрая, слишком глупая или слишком голодная, чтобы ждать. В обеих руках она держала костяной крюк. Морвейн ударил её встречным движением, без размаха, почти лениво. Силы в нём по-прежнему было мало, но хватило точности. Пальцы сомкнулись на тонком горле. Хруст был мелкий, сухой. Тело ударилось о балку и обмякло.

В кладовой наступила пауза — не тишина, а общий, удержанный вдох.

Они не бежали. Только застыли каждый в своей позе — на шнурах, на балках, на тюках, на железных зубцах старых механизмов. Сотня мутных глаз смотрела на него без единой мысли о милосердии. Только расчёт: можно ли приблизиться, можно ли укусить, сколько ещё таких ударов у большого тела, прежде чем оно упадёт.

Тогда вырха с ожогом медленно выбралась из бочки.

Она была суше прочих, чуть выше, и держалась не храбрее — осторожнее. Один глаз у неё был цел, второй затянут мутной плёнкой. На правом предплечье — медная лента, намотанная поверх старого рубца. Она спустилась на пол и, не подходя слишком близко, сказала на старом языке, искалеченном до обломков, но узнаваемом:

— Большой... встал.

Слова царапали слух, как ржавчина.

— Копоть чуяла. Мы не верили. Теперь верим.

Морвейн смотрел на неё сверху вниз.

— Подойди.

Она не двинулась сразу. Сначала коротко оглянулась через плечо. Не из трусости. За подтверждением. Значит, и здесь было кому судить, когда приближаться к опасности.

Потом подошла. На расстояние одного удара.

— Имя, — сказал Морвейн.

Она коснулась медной ленты на руке.

— Тлёк.

— Ты говоришь по-старому.

— Подслушал. От колёсного старого. От стен. От ругани железа.

Кевран. Старый канцлер, значит, шептал здесь своим полумёртвым мехам об учётах, печатях, остатках порядка, а копоть подслушивала и училась.

— Это твои?

Тлёк качнул головой и шевельнул длинными пальцами по сторонам.

— Не мои. Низкая Копоть. Ещё Кривой Жар. Ещё Тесак-Нора под мокрым ходом. Ещё Шепчуны у труб.

Она перечисляла это с той важностью, с какой люди называют земли, купленные кровью.

Морвейн обвёл взглядом люльки, грибные верёвки, костяные ложки, старые тюки, превращённые в гнёзда.

— Чем кормитесь?

Тлёк оскалилась. Возможно, это была усмешка.

— Чем камень дохнет, тем и кормимся. Плесень. Крыса. Сапог. Ремень. Жир. Железо — на зуб, кость — на иглу. Маленький умер — пелёнки. Большой умер — пир.

Из-за поваленной бочки раздалось приглушённое хихиканье — сухое, щёлкающее. Морвейн перевёл взгляд и увидел, как двое молодых вырхов уже деловито волокут убитого собрата в сторону, обмениваясь короткими, азартными посвистами. Один тянул за медную застёжку на его шее, другой пытался вывернуть из руки костяной крюк. В стороне старуха с лысым, складчатым черепом прикрикнула на них так зло, что оба сразу присели.

Тлёк, заметив его взгляд, пояснила с почти хозяйственной серьёзностью:

— Тлум дурной был. Теперь целый.

— Для кого целый?

Тлёк моргнула здоровым глазом.

— Для тех, кто не Тлум.