Wolf – Пустое место (страница 18)
Внизу брат очищения говорил с той усталой ровностью, которая бывает у людей, много раз повторявших приговор и давно переставших замечать разницу между словом и действием.
— До полуденного звона, — сказал он. — После полуденного — без отсрочки.
Женщина с мальчиком подняла голову.
— Он не кровит, — сказала она. — Слышишь? Он только дышит плохо.
— Я слышу, — ответил брат.
— Тогда зачем колокол?
— Чтобы к нему не подходили.
— Он ребёнок.
— Болезни всё равно.
Слова были сказаны без злобы. И оттого звучали как настоящая власть.
Старик в соломе закашлялся. Кашель вывернул его пополам, и на белой рубахе сразу проступили свежие тёмные пятна. Девочка у стены отшатнулась и прижала ладони к животу.
Послушник полез в корзину за новым колокольчиком.
Женщина с ребёнком резко встала.
— Не вешай, — сказала она. — Не смей.
Десятник тут же поднял дубинку.
— Ещё шаг — уложу.
Брат очищения поднял руку, останавливая его.
— Тебя зовут Велья Сорн? — спросил он.
— Звалась.
— У тебя нет кровавого признака.
— А у него есть?
Она встряхнула мальчика слишком сильно, потом сразу прижала обратно к груди.
— У него жар в груди, — сказал брат.
— У него зима в груди, — сказала Велья. — У вас всё одно и то же.
Морвейн запомнил имя.
Велья Сорн. В журнале рядом с ним стояла сухая помета: вдова колёсника, чинит ободы, умеет править сбрую, долг по соли.
Он посмотрел на её руки. Тёмные под ногтями, в мелких порезах, крепкие, рабочие. Не только хозяйка. Ремень, дерево, железо. Полезно.
Скотный двор уже приготовили.
Мешки извести у стены. Бочонки масла. Вязанки мокрой соломы. На двери сарая — белая полоса, которой потом прикрывают лица, будто можно не видеть, что поджигаешь. Всё делалось без горячки. В этом и сидела настоящая дрянь. Ярость ещё можно понять. Тут же действовал порядок: грамота, звон, известь в колодец, масло на солому, огонь по расписанию.
— Что берём? — шепнула Тлёк.
Вопрос был задан правильно. Не про жалость — про риск, пользу и время.
Морвейн молчал.
Он смотрел, как послушник идёт к девочке с новым колокольчиком. Девочка не пятится. Только глаза у неё стали ещё больше.
— Не надо, — сказала Велья.
— Ей надо сидеть отдельно, — ответил брат очищения. — Тогда без звона.
— Отдельно где?
Он не ответил.
Вот здесь и пришло решение.
Не чистое. Не доброе. Просто решение.
Если открыть двор совсем, больные уйдут в лес, на дорогу, в деревню, а может, и в нижние ходы, если судьба выберет ещё злее. Если оставить всё как есть, сожгут тех, в ком ещё нет крови. Если разбирать каждого по одному, времени не хватит: после амбара и тракта мир наверху уже нюхал следы быстрее прежнего.
— Лиска, — тихо сказал Морвейн.
Она сразу повернула голову.
— Послушника. Тихо.
— Да.
— Шорк — известь.
Тот даже удивился.
— В глаза?
— В глаза.
У Шорка дёрнулся рот. Он понял.
— Тлёк — девчонка, Велья, двое здоровых у изгороди. Если ребёнок у Вельи ещё без крови — выводи. Если уже с кровью — не трогай.
Тлёк коротко кивнула.
— Остальные? — спросила она.
Он ещё секунду смотрел вниз.
Старик в крови. Парень, царапающий шею. Женщина с блестящими от жара глазами. Ещё двое, в ком болезнь уже сидела слишком глубоко, даже если внешне не всё было ясно. И те двое у изгороди — здоровые, но уже отмеченные как близкие к заразу. Девочка. Велья. Мальчик. Брат очищения. Десятник. Послушник.
Чистого добра здесь не было. Только виды потерь.
— Кто на ногах и без крови — выводим, — сказал Морвейн. — Кто тонет — назад.
Тлёк не стала уточнять, что значит “тонет”. Поняла.
Он поднялся первым.
Склон был мокрый, мягкий. Мох под сапогами не шумел. Брат очищения увидел его раньше остальных. Это Морвейн отметил с уважением. Человек ждал беды.
— Назад, — сказал брат десятнику.
Хороший приказ. Поздний.
Послушник даже вскрикнуть не успел. Лиска зашла сзади, ладонь на рот, удар виском о колодезный сруб — и мальчишка осел, выронив колокольчик в грязь.
Десятник рванул дубинку вверх.
Шорк швырнул ему в лицо пригоршню извести.
Белая пыль ударила человеку в глаза, в ноздри, в рот. Он завыл, срывая с себя воздух вместе с кожей, выронил дубинку и согнулся, слепо мотая головой.