Wolf – Пустое место (страница 17)

Морвейн держал пластину на ладони и чувствовал не ярость — пока ещё нет. Сначала пришла почти трезвость. Слишком многие куски вдруг двинулись ближе к своим местам.

Иара Вейр. Хранительница печатей. Одна из тех немногих, кому он когда-то действительно доверял внутренний круг. Она сняла Пятую Скобу не ради врага и не ради Света. Ради яруса, который он, вероятно, собирался запереть вместе с теми, кто оказался внутри.

Он не помнил приказа.

Но голос был слишком живым для выдумки.

— Значит... она, — тихо выговорила Тлёк.

— Значит, не всё было так, как нам было удобно помнить, — сказал Кевран.

Это была хорошая фраза. Сухая. Слишком сухая, чтобы быть утешением.

Узел тем временем продолжал оживать.

Из кузничной трубы потянуло первым настоящим теплом. На стене вспыхнули ещё три счётных окна. За архивным колодцем шевельнулась вторая цепь. Где-то далеко в западной линии прошёл звук открывшейся внутренней заслонки.

Асткарн принимал скобу.

Не с благодарностью. С признанием.

Морвейн убрал пластину обратно в ларь. Перстень хранительницы взял себе. Пакет из промасленного полотна трогать не стал. Одного удара за эту ночь было довольно.

— Хватит, — сказал он.

Но Кевран медленно покачал головой.

— Нет... не хватит. Теперь узел проснулся. Или ведёте дальше, или он снова уйдёт вниз.

Морвейн посмотрел на столб. На алые жилы в чёрном металле. На свою ладонь, где новый ожог уже вздувался поверх старых линий.

Он не хотел узнавать больше.

И всё же знал: остановить крепость сейчас — всё равно что снова заткнуть рот человеку, который уже начал говорить.

— Мык — на рычаг, — сказал он.

— Тлёк — счёт.

— Шорк — молот не бросать.

— Лиска — к колодцу. Слушай дальше.

Вырхи двинулись мгновенно.

Не потому, что поняли всё. Потому, что уловили главное: крепость ещё говорит, а хозяин всё ещё слушает. Для их породы этого было достаточно, чтобы страх и верность снова перепутались.

К полуночи западное горло открылось на треть.

Для Асткарна — много. Для Морвейна — слишком много.

Когда всё наконец вошло в тяжёлое, ровное биение, зал опустел. Вырхи унесли инструменты, журналы, скобы, ларь. Иллара отвели назад. Остался только Кевран в кресле и Морвейн у столба.

Запах горелой кожи всё ещё держался под сводами. Вода за стеной капала иначе — словно между каплями появились паузы, в которые можно было вслушаться. Где-то глубже по коридорам уже шло зерно — по мешкам, по норам, по жадным маленьким рукам. Где-то считали гвозди. Где-то смазывали маслом пилу. Возвращение продолжалось. Грубое. Полезное. Настоящее.

И вместе с ним возвращалась вина.

— Вы знали? — спросил Морвейн, не оборачиваясь.

Кевран не сделал вид, что не понял.

— Не всё, — прошелестел он. — Подозревал... больше, чем хотел.

— Почему молчали?

Мехи у него за спиной дрогнули.

— Потому что мёртвому государю... не подают всю правду в первый день. И потому что я... не знал, кому из вас двоих больше лгали. Вам. Или тому, кем вы были.

Это было честно. И оттого почти нестерпимо.

Морвейн кивнул.

Скобный узел за его спиной бился тяжело и медленно, как сердце, которое вспомнило не только кровь, но и приговор.

Глава седьмая. Белая известь

Колокольчик звенел так тонко, что сначала Морвейн принял его за каплю, падающую в железо.

Потом звон повторился.

Не близко. Где-то за молодыми елями, в сыром утре, которое ещё не разобралось, быть ему дождём или просто мокрым воздухом. Звук был мелкий, неровный, с короткими провалами, будто его носила не рука, а слабая шея.

Морвейн остановился на краю лесной ложбины и поднял голову.

Земля здесь была мягкая, с чёрной, напитанной водой хвоей. Из-под корней пахло прелью, холодной грязью и старой соломой. На ветке, почти на уровне его лица, висела полоска белой ткани. Намокшая, потяжелевшая, она липла к коре, а по краю уже проступила бурость — кровь, дождь и известь успели смешаться в один цвет.

Тлёк, подкравшаяся справа, втянула воздух и скривилась.

— Белая жрёт нос, — прошептала она. — Известь. И мокрый жар.

Шорк, лежавший ниже в папоротнике, тихо зашипел:

— Людская гниль. Не люблю.

— Ничего живого ты не любишь, — отрезала Тлёк. — Только полезное.

Лиска ничего не сказала. Она лежала почти неразличимая у корня и слушала. Потом шевельнула ухом.

— Там три звона, — выдохнула она. — Один на шее. Два в руках.

Морвейн раздвинул ветви и увидел хутор.

Не хутор даже — оторванный от деревни кусок хозяйства на лесной кромке. Дом, сарай, кривой скотный двор, колодец с журавлём, поле, заброшенное уже не первый месяц. Всё это было забрызгано белой известью так щедро, словно кто-то пытался выбелить саму заразу из воздуха. На воротах висели полосы той же ткани. На столбах — свежие кресты кистью. У колодца стояла телега с бочонками масла, мешками извести и охапками мокрой соломы. Под навесом маленькой часовни очищения висел колокол побольше — ровный, деловой, без жалости.

Во дворе, на соломе, сидели люди.

Семеро взрослых. Двое детей.

Один старик был уже в крови — тёмной, густой, застывающей на рубахе под подбородком. Молодой парень, привалившись к изгороди, драл себе шею ногтями, словно хотел добраться до зуда изнутри. Женщина с серым, бескровным лицом держала на коленях мальчика лет пяти. На шее у мальчика висел маленький бронзовый колокольчик; он и давал тот тонкий, слабый звон, когда ребёнок от кашля качал головой. Рядом сидела девочка постарше, слишком худая для своего возраста, в мокрой юбке и с белой повязкой на рукаве. На шее у неё колокольчика не было.

У ворот стояли трое исполнителей.

Брат очищения — в промасленном белом плаще, уже покрытом пятнами дождя и извести. Десятник — с дубинкой и кольчужной сеткой под тёплой курткой. Послушник — совсем ещё мальчишка, с корзиной свечей, лоскутами ткани и железным крючком для колокольчиков.

Поодаль, у дороги, топтались двое мужиков, не приближаясь к двору ближе положенного. Смотрели так, как смотрят на огонь у чужой стены: и страшно, и отвести глаз не выходит.

На бочке под навесом лежала развёрнутая грамота. Белая тесьма, чёрная печать, тонкий почерк. Морвейн не мог ещё разобрать слов, но уже видел руку. Сухая, уверенная, привычная к распоряжению. Женская.

— Бумага не амбарная, — прошептала Тлёк.

— Вижу.

Он пришёл сюда не как милосердный заступник.

В одном из журналов, унесённых из придорожного амбара, значилось: Белый Ров. Карантин второй меры. Известь, масло, солома, оцепление. После очищения — списание колодца, железной упряжи, двух коров и инвентаря. Известь нужна была Асткарну. Масло тоже. Железо, телега, ремни, живой скот — всё имело цену. За этим он и вышел.

Потом услышал колокольчик.