Wolf – Пустое место (страница 16)
Пятая скоба снимается с узла.
Женский голос — сорванный, но твёрдый:
— Не ради них. Ради Семнадцатого. Ты бы и детей замуровал, Морвейн.
Затем другой голос — сухой, архивный, лишённый тела:
— Снятие Пятой Скобы подтверждено. Хранительница печатей Иара Вейр. Основание не внесено.
И снова её голос, уже ближе, тише:
— Прости. Я выбираю не тебя.
Мир качнулся.
Морвейн всё же отдёрнул руку — поздно, слишком поздно. Скоба выскользнула из клещей, ударилась о каменный край чаши и со звоном вошла в пятую прорезь столба.
Узел ответил сразу.
Сначала по чёрному металлу побежали три красных жилы. Потом шов над третьей прорезью дал трещину. Из архивного колодца донёсся звук, будто там в глубине очень медленно разворачивали мокрый лист размером с дверь. Из одного стыка ударил горячий пар, пахнущий маслом и подгоревшей кожей. В кузнице что-то с грохотом сорвалось и рухнуло.
— Держи! — крикнул Морвейн.
Кому — не важно. Всем сразу.
Мык навалился на боковой рычаг. Тлёк схватила ковш и залила раскрывшийся шов смоляной чернью. Шорк, наконец забыв о восторге, стал вгонять раскалённую скобу глубже — удар, ещё удар, ещё. Искры сыпались ему на морду, он шипел и работал. Лиска припала к самому краю архивного пролома, вслушиваясь.
Морвейн, прижав обожжённую ладонь к родовому резу на столбе, нажал вниз.
Асткарн ответил не стенами.
Голосом.
Из архивного колодца поднялось сразу несколько надтреснутых слоёв звука, как если бы мокрые рты, давно лишённые тел, пытались произнести одно и то же:
— ...западный допуск...
— ...скоба снята...
— ...хранительница Вейр...
— ...детский ярус Семнадцать...
— ...внутренний приказ не внесён...
— ...свидетельство утрачено...
— ...повторный доступ запрещён...
Потом всё сорвалось в скрежет.
Морвейн стоял, чувствуя, как узел читает его в ответ — не только имя, не только кровь, а то место внутри, где уже шевелилось знание: он и впрямь мог когда-то отдать приказ, похожий на это. Не помнил. Но не мог поклясться, что такого приказа не было.
Вот этого он боялся.
Не того, что крепость откажет ему.
А того, что не откажет.
Скоба наконец села в гнездо.
Раздался тяжёлый щелчок. По западной стене пошли тонкие световые трещины, словно кто-то изнутри вёл по камню раскалённой иглой. В кузничных трубах загудело. Вода в архивном колодце дрогнула, пошла кругами, и из неё медленно, с древней неохотой, стал подниматься узкий чёрный ларь на рыжей цепи.
Никто не двинулся, пока не стало ясно: это не обман глаз.
Цепь ползла вверх, осыпая на воду хлопья корки. С крышки стекали струйки. На боках ларя проступили внутренние резы и знак запечатанного круга.
Кевран смотрел на него без мигания.
— Я думал... колодец умер, — прошелестел он.
Морвейн не ответил. Сейчас любое красивое слово было бы ложью.
Когда ларь поднялся до края, Мык и Шорк подцепили его крюками и вытянули на камень. Железо стонало. Вода бежала по полу к сапогам Морвейна. На крышке сохранилась личная печать внутреннего круга. Треснувшая ровно по сердцевине.
Морвейн провёл по ней обожжёнными пальцами и велел открыть.
Шорк попятился.
— Не я.
— Почему?
— Это железо смотрит.
Ответ был вырхский и точный.
— Вы, — сказал Кевран.
Конечно.
Морвейн вставил остаток ритуальной скобы в трещину замка и повернул. Внутри лопнуло что-то старое. Крышка дрогнула.
В ларе лежали три вещи.
Пакет, обёрнутый промасленным полотном.
Чёрный перстень хранителя печатей.
Восковая пластина на тонкой металлической подложке.
Морвейн взял пластину.
Голосовой след. Не запись в обычном смысле — запечатанная память, которой не доверяют бумаге. Такими вещами пользовались редко и только тогда, когда не хотели оставлять место чужому перу.
— Осторожно, — сказал Кевран.
Морвейн положил пластину на тёплый край скобного узла.
Воск чуть размягчился.
Сначала послышался только шорох. Потом треск. Потом женский вдох — тихий, но живой до боли.
— ...если это откроют после... — голос шёл сквозь годы, как сквозь воду. — ...знай: западную скобу снимала я. Иара Вейр. Не из страха перед Светом. Свет ещё не вошёл. Не из любви к врагам. Я выбрала... — треск, провал. — ...Нижний Семнадцатый. Ты не слышал никого, Морвейн. Ни Кеврана. Ни меня. Ни тех, кто считал живых не хуже железа. Ты велел... — половина фразы ушла в шипение. — ...закрыть весь ярус до выяснения. Там были дети. Рабочие семьи. Бунтовщики. Все вместе. Я сняла скобу. Пусть меня проклянут ниже тебя.
Голос надломился, исчез, вернулся на одно слово:
— Прости...
И умер.
Воск осел. Пластина стала просто куском металла и тёмного налёта.
В зале никто не шевельнулся.
Даже Шорк не нашёл в себе ни щелчка.
Кевран смотрел в пол. Иллар за решёткой стоял, будто забыв, что ему нужно дышать. Тлёк, кажется, не поняла слов до конца, но прекрасно поняла, что в воздухе теперь пахнет не только жаром и железом.