Wolf – Башня приливов (страница 9)

– Это была Башня приливов?

– Да.

– А тот свет…

Но она уже убрала руку.

– Об этом – позже.

Он хотел снова потребовать ответа, но в эту минуту снаружи, далеко на улице, раздался крик. Потом второй. Потом кто-то быстро пробежал мимо дома. Тарен подошел к двери, не открывая ее, прислушался и тихо сказал:

– Они начали искать по-настоящему.

Иара тут же надела капюшон.

– Тогда ждать до отлива нельзя. Выходим сейчас, через задний склон. К восточной бухте спустимся по оврагу.

– Но до тропы еще несколько часов, – сказал Тарен.

– Лучше встретить воду на берегу, чем людей здесь.

Старик кивнул.

Рен почувствовал, как сердце его сжалось и сразу забилось быстрее. Все решалось не когда-нибудь потом, а уже теперь, в эту самую минуту.

Иара подняла медальон со стола и вложила его ему в ладонь.

Металл был холоден, почти ледян.

– Держи при себе, – сказала она. – Пока он с тобой, трещина узнает тебя раньше, чем успеет поглотить.

Рен сжал медальон пальцами.

За дверью снова послышались голоса, уже ближе.

Тарен потушил одну из ламп, потом другую. Комната погрузилась в полутьму.

– Пора, – сказал он.

И, когда они втроем вышли через низкую заднюю дверь в темный сад, где пахло влажной землей, листьями смоковницы и близким морем, Рен в первый раз за весь этот день ясно почувствовал не только страх, но и то суровое, почти торжественное движение души, с которым человек ступает навстречу своей судьбе, уже зная, что отступить поздно.

Глава пятая. Тропа, которую открывает отлив

Они шли молча.

Не потому, что каждому из них нечего было сказать, а потому, что в такие минуты слово только мешает человеку слышать то, что важнее слов: собственное дыхание, хруст земли под ногой, дальний шум воды, едва уловимый оклик ночной птицы, и главное – ту скрытую перемену в самом течении мира, которая уже началась и теперь вела их дальше, не давая ни остановиться, ни оглянуться без внутреннего содрогания.

Сад позади дома Тарена спускался неровно, уступами, между низких каменных оград и темных кустов мирта. За ним начинался овраг, сухой большую часть года, но после зимних дождей сохранявший в глубине влажный холод и запах сырой земли. Тарен шел впереди, удивительно легко для своего возраста, почти не цепляясь плащом за ветви, будто не раз проходил этой дорогой ночью и знал каждый камень, каждую впадину, каждое место, где можно оступиться. За ним двигалась Иара, бесшумная, с той точностью шага, которая уже начинала казаться Рену чем-то не совсем человеческим. Он шел последним, прижимая ладонью медальон под плащом и все еще не в силах до конца поверить, что действительно оставляет за спиной деревню, дом, где в этом мире его оплакали, и ту странную, мучительную возможность еще раз увидеть мать, которая теперь уже снова отдалялась от него вместе с огнями Саэля.

Когда они спустились в овраг, деревня почти скрылась из виду. Только на гребне холма еще можно было различить два-три слабых огня, и Рен невольно остановился. Там, среди этих огней, жила Марена этого мира, та, что стояла перед ним днем, бледная, седая, не в силах назвать его сыном и не в силах оттолгнуть его совсем. Он не знал, увидит ли ее еще раз, и это незнание вдруг с такой силой кольнуло его, что он даже не сразу услышал голос Тарена.

– Не смотри назад слишком долго, – сказал старик негромко. – Ночная дорога не любит колебаний.

Рен спустился ниже, ничего не отвечая. Он понимал смысл этих слов не как суеверие даже, а как простую правду: стоит человеку в пути слишком долго глядеть на то, что остается позади, и душа его ослабевает раньше ног.

Овраг выводил их к восточной бухте – месту, куда днем редко кто ходил без нужды. Здесь берег был ниже, чем у северных скал, но гораздо запутаннее: каменные полки уходили в море длинными черными языками, между ними лежали узкие полосы гальки, а дальше виднелись темные зубцы рифов, над которыми в отлив проступали мокрые спины камней. Ночью все это казалось еще более диким и древним. Луна, пока еще невысокая, висела над водой тонким, холодным серпом, и ее свет не столько освещал дорогу, сколько делал окружающую темноту прозрачнее.

Когда они вышли к бухте, Тарен остановился.

– Дальше быстро не пойдем, – сказал он. – Здесь вода обманывает глаз. То, что кажется прочным камнем, может оказаться водорослью на глубокой яме. Ступать только туда, куда ступаю я.

– До отлива еще далеко? – спросил Рен.

Старик посмотрел на море.

– Уже близко. Видишь, как оттянулась линия пены? Вода уходит быстрее, чем должна.

– Это плохо? – спросил Рен.

Вместо Тарена ответила Иара:

– Это значит, что трещина рядом.

Рен посмотрел на нее, но лицо ее под капюшоном было почти неразличимо.

– И вы так спокойно об этом говорите?

– Спокойствие и нужно там, где тревога не помогает.

Они пошли вдоль кромки воды. Камни под ногами были скользкими, и Рен несколько раз едва не поскользнулся, но удержался. Медальон под одеждой холодил грудь все сильнее; сперва он думал, что это просто от ночного воздуха, потом понял, что холод идет из самого металла. Временами ему казалось, будто медальон чуть пульсирует, как живое сердце, и от этого ему становилось не по себе.

Море отступало на глазах. Там, где еще недавно лежала черная вода, теперь одна за другой открывались узкие полосы мокрого камня. В щелях между ними блестели лужицы, отражая лунный свет. Глубже, среди рифов, уже вырисовывалась тонкая извилистая линия – сначала едва заметная, потом все отчетливее. Она не была тропой в обычном смысле; скорее цепью плоских выступов, местами уходивших под тонкий слой воды, местами соединенных такими узкими перемычками, что идти по ним можно было лишь по одному.

Тарен остановился и указал вперед.

– Вот она.

Рен всмотрелся и почувствовал, как дыхание у него стало тише. Тропа действительно была видна, но таким странным, неверным образом, что глаз все время терял ее и находил снова. Будто море не открывало путь, а лишь на время соглашалось не скрывать его.

– Она ведет на южный остров? – спросил он.

– Не прямо, – ответила Иара. – Сначала к Камню певцов. Там переждем большую воду, потом дальше.

– А если прилив вернется раньше?

– Тогда нам будет некуда ступить.

Это было сказано так спокойно, что Рен невольно усмехнулся – коротко, почти зло.

– Вы умеете успокаивать.

– Я умею не лгать, – сказала Иара.

Они вышли на тропу.

Первым шел Тарен. Он ставил ногу осторожно, но без колебания, и это внушало больше доверия, чем если бы он сам долго ощупывал каждый камень. За ним шла Иара. Ее плащ почти не касался воды, и в какой-то миг Рену снова показалось, что она не просто идет, а скользит. Он шел последним и очень скоро понял, что главное здесь – не смотреть по сторонам. Стоило ему хоть на мгновение перевести взгляд вниз, на темную воду, которая дышала в двух шагах от его ног, как голова начинала кружиться, а камни под ногами теряли твердость.

Некоторое время все было тихо. Только море, уже не у берега, а глубже, за рифами, тяжело ворочалось под луной. Потом где-то далеко, со стороны деревни, раздался крик.

Рен резко поднял голову.

– Нас заметили?

Тарен не обернулся.

– Возможно.

– Возможно? – повторил Рен.

– Ночью люди кричат по разным причинам, – сказал старик. – Но идти надо быстрее.

Они ускорили шаг. Тропа становилась уже и опаснее. Несколько раз Рену приходилось переступать через разрывы, где вода еще не успела совсем отойти. На одном таком месте он оступился, и нога его ушла в ледяную воду почти до колена. В тот же миг медальон на груди вспыхнул таким холодом, что он невольно вскрикнул.

Иара тут же обернулась.

– Не стой!

– Что это было?