Wolf – Башня приливов (страница 7)

Голос ее был тих и ровен. Услышав его, Рен почувствовал, как по спине у него прошел холод: это был тот самый голос, который он слышал у северных скал. Теперь в нем уже не было шепота прибоя, но печаль и странная отдаленность остались.

Женщина медленно повернулась к нему.

Несколько секунд она молчала, рассматривая его, и в ее взгляде не было ни ужаса, ни удивления – только сосредоточенность, как у человека, который слишком долго ждал именно этого и теперь хочет убедиться, что ожидание не обмануло его.

– Значит, ты действительно перешел, – сказала она.

Рен не ответил сразу. Ему вдруг стало трудно говорить: в ее присутствии собственные слова казались грубыми и ненадежными. И все же он спросил:

– Это вы звали меня у рифов?

– Да.

– Зачем?

– Чтобы ты услышал.

– Я и без того слышал.

– Нет, – сказала она. – До этого дня ты слышал только свою жизнь. Теперь ты должен услышать обе.

Рен нахмурился.

– Я не понимаю таких слов.

– Поймешь. Раньше или позже.

Он уже хотел вспыхнуть, как вспыхивал сегодня не раз, но, странное дело, не смог. В ее голосе не было той неопределенности, что раздражала его в словах старика; напротив, в нем ощущалась твердость, из которой следовало, что она говорит загадочно не потому, что любит загадки, а потому, что иначе нельзя.

– Кто вы? – спросил он.

Женщина сняла капюшон.

Волосы ее были темные, почти синие в свете лампы, лицо бледное, тонкое, с тем особенным выражением, которое бывает у людей, много видевших и давно уже переставших удивляться собственной боли. Но глаза – большие, серо-зеленые, со странным светом в глубине – были живы так остро, что Рену показалось: именно их он и помнил, хотя и не знал, откуда.

– Меня зовут Иара, – сказала она. – Этого пока довольно.

– Вы спасли меня в детстве?

Она долго смотрела на него, и только потом ответила:

– В одном из миров – да.

Рен почувствовал, как сильно сжал пальцы. Значит, не сказание, не смутная легенда, не стариковская догадка – правда. Эта женщина стояла сейчас перед ним живая, и именно ее рука когда-то вернула ему дыхание.

– Почему?

– Потому что мне велели.

– Кто?

– Тот, кто видел дальше меня.

– И вы даже не скажете кто?

– Пока нет.

– Все у вас – пока нет, – горько сказал Рен. – Пока не скажу, потом узнаешь, позже поймешь. А я должен просто стоять и верить?

Иара, к удивлению его, не обиделась. Она только чуть наклонила голову, и в движении этом было даже что-то похожее на сожаление.

– Ты имеешь право сердиться, – сказала она. – Но оттого, что истину сказать трудно, она не становится ложью. Если я открою тебе все разом, ты будешь слушать не смысл, а страх.

– Мне уже страшно.

– Еще не так, как будет, если ты узнаешь всю меру.

Эти слова прозвучали тихо, но так серьезно, что Рен невольно замолчал.

Тарен тем временем поставил на стол еще одну лампу и отошел в сторону, словно признавая, что теперь говорить будет не он.

Иара приблизилась к столу и коснулась пальцами медальона. Знаки на металле чуть вспыхнули тусклым зеленоватым светом и снова угасли.

– Он узнал тебя, – сказала она, не отрывая взгляда от медальона.

– Что это значит?

– То, что трещина открылась не случайно. Ты не просто вошел в нее. Она откликнулась на тебя.

Рен почувствовал, как в нем снова поднимается то тяжелое чувство, которое с утра не отпускало его ни на минуту: что все случившееся связано с ним глубже, чем ему хочется думать.

– Значит, дело не только в том, что я когда-то упал у рифов?

– Не только.

– Тогда в чем?

Иара подняла глаза.

– Когда ты был ребенком, у северных рифов раскололась не только твоя судьба. В тот день была нарушена старая печать, державшая в узде одну из глубинных сил архипелага. Твоя жизнь оказалась вплетена в этот разлом, потому что именно через тебя мир тогда избежал большего разрушения.

Рен медленно повторил:

– Через меня?

– Да.

– Но я был ребенком.

– Иногда ребенку достается больше, чем взрослый сумел бы вынести.

Он отступил на шаг. Все это звучало слишком велико и слишком страшно для того обычного, ничем не примечательного юноши, каким он сам себя знал.

– Вы хотите сказать, что моя смерть или жизнь что-то удержали?

– Не ты сам, – сказала Иара. – Тот выбор, который был сделан вокруг тебя.

– Какой выбор?

Она помолчала.

– В тот день можно было запечатать трещину сразу. Но тогда оба исхода погибли бы вместе. Ни один мир не удержал бы тебя.

– А другой путь?

– Другой путь был опаснее. Оставить оба течения судьбы живыми, разнести их по разным мирам и надеяться, что разлом уснет сам.

– И это сделали вы?

– Не я одна.

– Кто еще?

Но она снова не ответила прямо.

Рен нервно засмеялся, и смех его прозвучал резко, почти болезненно.

– Выходит, моя жизнь – просто ошибка, которую кто-то не решился исправить?