Wolf – Башня приливов (страница 6)

Рен сжал кулаки.

– Значит, мне прятаться?

– Нет. Тебе – ждать.

– Я не умею ждать, когда у меня рушится жизнь.

– Придется научиться, – спокойно сказал старик. – Иначе новая жизнь закончится прежде, чем начнется.

Несколько мгновений они молчали. Потом Тарен поднялся, подошел к стене и снял с крюка старый плащ из темной, почти черной ткани.

– Надень это, – сказал он. – До вечера не выходи на главную улицу. Если кто-то постучит, молчи. Если услышишь, что тебя зовут по имени снаружи, не отвечай.

– Вы говорите так, будто меня ищут не только люди.

– Я и сам не знаю, кто тебя ищет, – ответил старик. – Но если трещина открылась один раз, она может открыться снова. И не всякий, кто приходит из нее, приходит с добром.

Рен взял плащ, но не надел. Вместо этого он посмотрел на медальон.

– А это? Зачем вы мне его показали?

Старик долго не отвечал, потом произнес:

– Потому что скоро он понадобится тебе больше, чем мне.

– Для чего?

– Чтобы вернуться.

Рен резко поднял голову.

– Вы можете вернуть меня домой?

– Я сказал: скоро он понадобится. Не сказал, что путь будет простым.

– Но путь есть?

– Есть. Иначе я бы не стал с тобой говорить.

Надежда, почти забытая им за этот страшный день, вдруг вспыхнула так резко, что он сам испугался ее. Дом. Его настоящая мать. Сэм. Утренний берег. Мир, где его жизнь шла как прежде. Все это не исчезло, все это существует. Значит, нужно только найти дорогу назад.

Но вместе с этой надеждой почти сразу встала и другая мысль, темная и неприятная.

– Если я вернусь, – медленно сказал он, – что будет с этим миром?

Тарен посмотрел на него испытующе.

– А почему ты спрашиваешь?

Рен не сразу нашел слова.

– Потому что здесь… тоже все настоящее. Здесь есть люди. Есть мать, которая потеряла сына. Есть ребенок в моем доме. Есть целая жизнь, которой я не знал. И если я уйду… все это останется? Или трещина зарастет вместе с памятью о том, что я был здесь?

Старик ничего не ответил сразу, и в этом молчании Рен понял больше, чем хотел бы понять.

– Значит, вы и сами не знаете, – тихо сказал он.

– Не знаю, – признался Тарен. – И никто не знает. Трещины между мирами редко открываются надолго, а еще реже пропускают через себя живого человека, сохранившего память о своей прежней жизни. Ты – редкий случай, Рен. Может быть, единственный.

Снаружи донесся какой-то далекий шум – будто на улице спорили несколько голосов. Рен насторожился, но старик жестом велел ему не двигаться.

– Сиди тихо, – сказал он. – До ночи еще далеко.

– А ночью что?

– Ночью, – ответил Тарен, – к нам придет та, кто знает о твоей жизни и смерти больше, чем я.

Рен вскинул голову.

– Кто?

Старик посмотрел на дверь, за которой уже начинал меркнуть день.

– Та самая женщина в темном плаще, если море позволит ей снова ступить на берег.

И после этих слов в доме стало так тихо, что Рен ясно услышал, как где-то глубоко, далеко за деревней, у северных рифов, море ударило в камень – один раз, тяжело, точно напоминая о себе и о том, что все сказанное еще только подводит его к подлинной тайне.

Глава четвертая. Женщина, пришедшая с вечерним приливом

К вечеру деревня стихла не так, как стихает она после долгого трудового дня, когда люди, устав, расходятся по домам, и над крышами медленно поднимается мирный дым, и где-то еще слышен детский смех, чей-то оклик, чей-то поздний шаг. Нет, теперь тишина была иного рода: настороженная, сдержанная, как бывает перед грозой или перед чужой бедой, о которой уже знают все, но никто еще не решается назвать ее вслух. Даже море, видневшееся из узкого окна дома Тарена, казалось темнее и строже, чем утром, и длинная полоса света, лежавшая на воде, не радовала глаз, а только подчеркивала эту мрачную неподвижность.

Рен сидел у стены на низкой скамье, в старом темном плаще, который дал ему старик, и не чувствовал ни времени, ни усталости, хотя день этот был так богат потрясениями, что другой человек давно бы уже лишился сил. Но душа его теперь жила не по часам. Она то застывала, словно совсем переставала принимать в себя происходящее, то вдруг вспыхивала целым потоком мыслей, страхов, воспоминаний, надежд, и тогда ему становилось тесно в этой маленькой комнате, тесно в самом себе. Он думал о матери – о той, что осталась в его мире, и о той, что в этом мире давно научилась жить после его смерти; думал о Сэме, который в одном мире, быть может, сейчас еще смеется у пристани, а в другом давно уехал на материк; думал о себе самом и все не мог постигнуть того простого и страшного обстоятельства, что его жизнь, до сих пор казавшаяся ему цельной и единственной, вдруг распалась надвое, как дерево, рассеченное молнией.

Тарен почти не говорил. Он занимался каким-то своим тихим делом: перебирал сухие травы, подправлял фитиль лампы, раскладывал на столе вещи, назначение которых Рен не знал. Среди них лежал и темный медальон, теперь уже очищенный от пыли. При свете лампы знаки на его поверхности проступали яснее; в них было что-то тревожное, потому что они не напоминали ни письмо, ни обычный узор, а скорее походили на течение воды, внезапно застывшее в металле. Несколько раз Рен ловил себя на том, что смотрит на медальон слишком долго, и всякий раз ему чудилось, будто знаки на нем не неподвижны, а едва заметно меняют очертания, если вглядываться в них слишком пристально.

– Она придет наверняка? – наконец спросил он, нарушая долгое молчание.

Тарен поднял голову не сразу.

– Если сумеет, придет.

– Это не ответ.

– Другого у меня нет.

Рен раздраженно отвел взгляд. Весь этот день был полон ответов, которые ничего не объясняли до конца, и тайн, которые открывались ровно настолько, чтобы человек успел почувствовать под собой бездну, но не успел разглядеть ее дно. И все же в старике не было намеренной уклончивости; Рен уже понял, что Тарен действительно знает не все, а то, что знает, бережет не из прихоти, а из осторожности, как берегут огонь в сухую погоду.

Снаружи послышались шаги, потом затихли. Рен вскинул голову, но старик лишь покачал своей узкой, сухой рукой.

– Не она.

– Как вы знаете?

– Ее шагов ты не услышишь, пока она сама этого не захочет.

Эти слова были сказаны так просто, что Рен не стал спорить, хотя в иное время усмехнулся бы им. Теперь же он слишком многому уже был свидетелем, чтобы смеяться над тем, что не укладывается в привычный порядок вещей.

Сумерки тем временем сгущались. День на островах умирает быстро: еще недавно на воде лежал свет, а вот уже он растворился, белые стены домов стали серыми, а за окном осталась только темная полоска горизонта, отделявшая море от неба. Тарен зажег вторую лампу. Комната наполнилась мягким дрожащим светом, и в этом свете старик показался Рену вдруг еще старее, еще суше, почти прозрачнее, словно и он принадлежал уже не столько нынешнему дню, сколько памяти о многих днях, давно прошедших.

Потом случилось то, что и предвещалось, но все же застало Рена врасплох.

Ветер за окном, до тех пор ровный и морской, вдруг стих. Не ослабел, не переменился, а именно стих сразу, точно кто-то накрыл весь берег огромной ладонью. Вместе с ним затихло и море. Это было так неестественно, что Рен встал со скамьи, сам не замечая, что делает. Он слышал уже разную тишину – домашнюю, ночную, тревожную, печальную, – но такой не слышал никогда. Она была не отсутствием звуков, а чем-то положительным, почти телесным, как бывает перед тем, как в церковь вносят гроб или перед тем, как судья поднимется со своего места.

Тарен тоже поднялся.

– Не отходи от стола, – сказал он тихо.

Дверь не скрипнула и не стукнула, когда открылась.

Женщина вошла так, будто была здесь всегда и только теперь стала видимой.

На ней был длинный темный плащ, почти черный в полумраке комнаты, с тяжелым капюшоном, скрывавшим волосы и половину лица. Влажный воздух вошел вместе с нею, запах моря, водорослей, холодного камня, и что-то еще – едва уловимое, похожее на аромат ночных белых цветов, растущих на южных склонах после дождя. Она была не стара и не молода; в ее движениях не было ни суеты, ни величавости, а только та редкая точность, с какой двигаются люди, не делающие лишних жестов. И первое, что поразило Рена, было даже не ее внезапное появление, а чувство, что он уже видел ее – не лицом, не взглядом, а каким-то внутренним знанием, которое не рождается в памяти, а лежит глубже нее.

Тарен низко наклонил голову.

– Ты пришла.

– Я должна была прийти, – ответила женщина.