Wolf – Башня приливов (страница 5)

– Не зажило?

– Некоторые раны остаются в мире так же, как остаются в человеке, – сказал Тарен. – Снаружи будто затянулось, а внутри все живое еще ноет от прикосновения. Там, где тебя однажды вырвали у смерти… или где смерть тебя удержала, – до сих пор есть трещина. Иногда она молчит годами. Иногда открывается снова.

Рен невольно взглянул на дверь, за которой оставалась чужая деревня, чужие люди и его мать, потерявшая его десять лет назад. Странное чувство поднялось в нем: не только жалость к ней, не только страх за себя, но и что-то более темное, чего он сразу не распознал. Это было почти чувство вины – вины перед жизнью, которая где-то продолжалась без него и научилась обходиться его отсутствием.

– Почему именно я? – спросил он. – Почему не кто-то другой? Почему эта трещина связана со мной?

Тарен посмотрел на него долго, как смотрят на человека, которому предстоит услышать нечто нежеланное.

– Потому что ты – ее причина.

В комнате стало совсем тихо.

– Я? – переспросил Рен.

– Не по своей воле. Не своим решением. Но да – твоя жизнь и твоя смерть разошлись тогда в разные стороны, и с тех пор два берега держатся на одной и той же глубинной боли.

Рен почувствовал, как холодно стало в руках.

– Я ничего не понимаю.

– Поймешь, – ответил старик. – Но не сразу. Есть вещи, которые нельзя услышать все разом, иначе они ломают человека раньше, чем он успеет их принять.

Рен резко шагнул к столу.

– Хватит говорить со мной так, будто я еще ребенок. Я пришел в деревню, где меня считают мертвым. Я видел мать, которая не может назвать меня сыном. И вы все еще говорите загадками. Что случилось тогда у рифов? Кто меня спас в другом мире? Почему трещина открылась теперь?

Он говорил горячо, почти с яростью, и в эту минуту Тарен не остановил его. Напротив, старик выслушал этот всплеск с той внимательностью, с какой старые люди умеют слушать молодых, когда в словах их больше боли, чем дерзости.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Тогда слушай до конца.

Он снова взял медальон и, медленно поворачивая его в пальцах, заговорил уже иначе: тише, но яснее.

– В те годы сюда, на архипелаг, начали приходить люди не с торговлей и не с миром. Они искали в море не рыбу, не жемчуг и не гавань. Они искали то, чего нельзя касаться руками, – старую силу, погребенную под водой еще до того, как появились наши островные деревни. Одни называли это Сердцем глубины, другие – Песнью приливов, третьи – просто древней памятью моря. У всякого народа было свое имя, а суть одна: нечто спящее, но живое, нечто, что может менять течение времени, если его потревожить.

Рен молчал.

– Эти люди высадились на дальнем юге архипелага, – продолжал Тарен. – Построили лагерь, потом укрепления, потом башни, потом мастерские. Они были терпеливы, умны и уверены, что сумеют подчинить море так же, как человек подчиняет дерево или металл. Но море не дерево и не металл. Оно помнит больше, чем человек способен вынести.

– Кто они были?

– Те, кто служил не королю и не храму, а знанию, – сказал Тарен. – А знание, когда в нем нет меры, страшнее любого оружия. Они ставили опыты. Слушали глубину. Ломали древние печати, смысла которых сами не понимали. И однажды разбудили то, что должно было спать.

Рен невольно взглянул на медальон.

– И это… связано с ним?

– Да. Такие вещи не делают для украшения. Этот знак носили те, кто умел подходить к трещинам мира ближе других и оставаться в живых.

– Откуда он у вас?

– Мне его отдали на хранение. Очень давно.

– Кто?

Но старик только покачал головой, и Рен понял, что ответа сейчас не получит.

– В ту зиму, – продолжал Тарен, – у северных рифов уже шли слабые отголоски того, что однажды должно было разверзнуться сильнее. Никто из деревенских не знал этого. Только двое-трое стариков чуяли неладное. А потом туда пришел ты – мальчик, которому не сиделось дома, которому все хотелось видеть самому, трогать самому, слышать самому. Ты нашел не просто опасную расщелину в камнях. Ты оказался у самого края разлома.

– И упал? – тихо спросил Рен.

– Да.

На этот раз ответ был дан без всякой уклончивости.

– Волна ударила тебя о камень. Ты ушел под воду. Обычный ребенок умер бы сразу. Но в ту минуту место уже не было обычным. Вода там текла не только между рифами. Она текла между двумя возможностями одной жизни.

Рен почувствовал, как у него пересохло в горле.

– Значит… в один и тот же миг я и погиб, и остался жить?

– Именно.

– Но так не бывает.

– А ты сам сейчас где стоишь? – спокойно спросил Тарен.

Рен ничего не ответил.

Старик положил медальон обратно на ткань и сложил руки на коленях.

– В одном мире тебя вынесло к берегу. Твое сердце почти остановилось, но тебя нашли. Говорят, женщина в темном плаще появилась из ниоткуда, приложила ладонь к твоей груди, и ты задышал. Кто она была – никто толком не знает. Некоторые решили, что это просто странница, некоторые – что хранительница старых вод. Она исчезла прежде, чем ее успели расспросить. В другом мире – в этом – никто не пришел. Волна закрылась над тобой, и море взяло свое.

Рен закрыл глаза.

На одно страшное мгновение ему показалось, что он действительно помнит прикосновение чьей-то руки – холодной, но живой, и голос, которого не может вспомнить словами, только болью и светом. Эта память была так неуловима, что, стоило ему попытаться удержать ее, она распадалась.

– Если в том мире меня спасли, – сказал он, – почему я оказался здесь?

– Потому что кто-то снова позвал тебя у рифов.

– Тот голос?

– Да.

– Кто она?

– Не знаю, – ответил старик, и впервые в его голосе прозвучало что-то, похожее на настоящую тревогу. – Но знаю, что просто так мертвые не зовут живых, а живые не могут звучать из трещины так, как звучала она.

Рен подошел к окну. На дворе было светло, все так же светло, как бывает в ясный день на островах, но этот свет больше не успокаивал его. Он вдруг остро ощутил, как мало значит обычная дневная ясность, когда человек перестает понимать, в каком мире стоит.

– Что мне теперь делать? – спросил он, не оборачиваясь.

– Для начала – остаться в живых до ночи, – ответил Тарен. – Этого уже будет немало.

– Вы думаете, они действительно попытаются меня убить?

– Люди чаще боятся не зла, а непонятного. Зло можно хотя бы назвать. А ты для них – человек, похороненный десять лет назад. Такие вещи деревня не принимает легко.

– Но мать… Марена… она велела мне идти к вам. Значит, она не думает, что я чудовище.

– Она думает то, чего боится думать вслух, – сказал старик. – И именно потому сейчас ей тяжелее всех.

Рен медленно обернулся.

– Она поверила мне?

– Сердце поверило прежде разума. Так всегда бывает с матерями.

Эти слова прозвучали просто, но Рену стало так больно, что он отвернулся. Встреча с Мареной стояла перед ним слишком ясно: ее седые волосы, дрожащие руки, то почти невыносимое страдание в глазах, с которым она смотрела на него. И он вдруг понял, что страдал не он один. Для него мир перевернулся только сегодня; для нее же открылась могила, давно уже засыпанная временем.

– Я должен увидеть ее еще раз, – сказал он.

– Не сейчас.

– Почему?

– Потому что сейчас возле ее дома полно людей, и всякая твоя попытка приблизиться только убедит их в худшем.