Wolf – Башня приливов (страница 4)

Марена побледнела так, что Рен испугался, не упадет ли она. Она схватилась за край стола, глядя на него широко открытыми глазами.

– Этого никто не знал, – прошептала она.

Снаружи снова ударили в дверь.

– Марена!

Она будто очнулась.

– Уходи сейчас же, – сказала она быстро и страшно тихо. – Иди к старому Тарену, если хочешь сохранить жизнь. Не к пристани, не к людям, не в лес – только к нему. И никому не давай себя увести. Слышишь?

– Почему?

– Потому что если они решат, что ты не человек, тебя убьют прежде, чем захотят понять.

Эти слова были сказаны без всякой театральности, и именно поэтому Рен сразу поверил им.

Он вышел во двор через заднюю дверь. Слева тянулась узкая тропа между каменной оградой и зарослями агавы; он помнил ее, но и здесь все было как будто чуть смещено, будто кто-то пересказал его дом по памяти. За спиной остался плач Леи, тяжелое молчание Марены и голоса людей, врывавшихся в дом с переднего входа.

Рен побежал.

Солнце клонилось к полудню, но свет был странный – более резкий, сухой, будто этот мир видел иное небо. Он мчался по знакомым переулкам, не разбирая дороги, хотя ноги сами несли его туда, где жил старый Тарен. С каждым шагом в нем крепло ощущение, что все происходящее связано не с колдовством, не с безумием и не с обманом чувств, а с чем-то большим и древним – с тем, что началось задолго до его рождения.

У дома Тарена дверь оказалась распахнута настежь.

Внутри было темно и прохладно. На полу лежали рассыпанные раковины, шнуры, сушеные травы; у стены качалась лампа, хотя ветра в комнате не было. Сам старик стоял у окна, будто уже ждал его.

Он не удивился, увидев Рена.

– Ты все-таки перешел, – сказал он.

Рен остановился в дверях, задыхаясь.

– Куда перешел?

Тарен повернулся к нему, и в старых его глазах не было ни страха, ни жалости – только тяжелое знание.

– Туда, где тебя оплакали много лет назад.

Рен молчал.

– Объясните мне, что происходит, – наконец выговорил он. – Сейчас же. Или я сойду с ума.

Старик долго смотрел на него, потом жестом велел закрыть дверь.

– С ума ты, может быть, и не сойдешь, – сказал он. – Но прежним уже не останешься.

Он подошел к низкому сундуку, откинул крышку и вынул завернутый в старую ткань предмет. Когда ткань развернулась, Рен увидел круглый медальон из темного металла, покрытый странными знаками, похожими и на письмена, и на узоры морских течений.

– Что это? – спросил он.

– Ключ, – ответил Тарен. – Или замок. Смотря с какой стороны смотреть.

– Я не понимаю.

– Поймешь. Но сначала скажи: что ты слышал у северных скал?

Рен побледнел.

– Голос. Женский. Он звал меня по имени.

– А потом?

– Потом… все стало другим.

Тарен медленно кивнул, будто это лишь подтверждало то, что он давно знал.

– Значит, трещина снова открылась.

– Какая трещина?

Старик поднял на него глаза.

– Между двумя приливами одной и той же судьбы.

Рен хотел возразить, хотел потребовать человеческого объяснения, а не стариковских загадок, но не смог. Все, что он видел за этот день, уже было загадочнее любых слов. И потому он только спросил, уже тише:

– Почему в этом мире я мертв?

Тарен долго не отвечал. Потом произнес:

– Потому что здесь тебя не спасли.

Эти слова упали в тишину комнаты, и Рену показалось, что он снова слышит тот далекий удар волны о камень, слышит крик, вспышку света и холодную воду, из которой некогда, возможно, вышел не он один, а сразу две разные судьбы.

Глава третья. Там, где море разделило судьбу

Рен долго смотрел на старика, не двигаясь, не говоря ни слова, и в первое мгновение даже не страх, а какое-то тупое, тяжкое недоумение овладело им. Ему казалось, что человеческий ум имеет свой предел и что, когда этот предел пройден, душа уже не может ни ужасаться, ни спорить, а только молча стоит перед невозможным, как путник перед бездной, которую нельзя обойти. Именно так он и стоял теперь, глядя на темный медальон в руках Тарена, на дрожащий свет лампы, на старое лицо, в котором было столько покоя, что от одного этого покоя становилось еще страшнее.

– Что значит: не спасли? – наконец спросил он, и голос его прозвучал хрипло, будто он давно не говорил. – Кто не спас? От чего?

Тарен не торопился отвечать. Он положил медальон на стол, пригладил ладонью край ткани и только потом опустился на скамью у стены, как человек, который собирается говорить о вещах слишком давних и слишком тяжелых, чтобы их можно было бросать наспех.

– Сядь, – сказал он.

Рен остался стоять.

– Я не могу сидеть.

– Тогда стой. Но слушай внимательно. Второй раз я этого повторять не стану.

Старик поднял голову, и его тусклые, почти выцветшие глаза вдруг стали очень живыми.

– Ты был ребенком, когда это случилось. Семь лет тебе тогда было, не больше. Зима стояла редкая для наших островов – холодная, с северным ветром, с тяжелым морем. Люди еще потом долго вспоминали те дни. У северных рифов вода вела себя странно: течение менялось без причины, рыба уходила глубже, птицы не садились на камни. Старые говорили, что море там что-то сторожит. Молодые смеялись. Как всегда.

Он помолчал, будто вглядывался не в комнату, а в тот давний день, подернутый соленой дымкой памяти.

– Ты ушел к скалам один. Твоя мать искала тебя полдня. А когда нашли следы, было уже поздно. На одном из рифов увидели твой плащ. Ни тебя, ни тела не нашли. Только вода в расщелине под камнем светилась так, как не светится обычная вода. Словно луна лежала на дне посреди белого дня.

Рен слушал, и с каждым словом в нем шевелилось что-то смутное, давно погребенное, почти не принадлежащее памяти. Он не видел того дня ясно, но слышал его – в обрывках шума, в резком дыхании ветра, в ледяной волне, которая не просто ударяет, а забирает.

– Но я ведь жив, – сказал он. – Я вернулся. Значит, меня нашли.

– В том мире, откуда ты пришел, – да, – ответил Тарен. – Здесь – нет.

Рен медленно провел ладонью по лицу. Все это уже перестало казаться ему сном; сон не бывает так последователен в своей жестокости.

– Значит, есть два мира, – тихо сказал он, не столько спрашивая, сколько пытаясь приучить себя к самому звучанию этих слов. – Один, где я выжил. И другой, где умер.

– Да.

– И они существуют рядом?

– Рядом, – повторил старик. – Но не так, как две хижины стоят рядом на одной улице. Скорее как две песни, сложенные из одних и тех же нот, но спетые в разном ладу. Или как два прилива, что касаются одного берега, но никогда не смешиваются до конца.

– Почему же я смог перейти?

– Потому что место у северных скал до сих пор не зажило.