Wolf – Башня приливов (страница 3)

Он подошел к калитке, распахнул ее и вошел.

Во дворе было пусто. На столе у стены стоял глиняный кувшин, а рядом лежал нож, которым обычно чистили рыбу. На натянутой веревке сушилось белье – не то самое, которое утром развешивала его мать, а другое: грубее, старше, темнее. У порога стояла пара маленьких деревянных башмаков, и Рен, увидев их, на мгновение растерялся, потому что в их доме никогда не было детской обуви.

Он поднялся на крыльцо и толкнул дверь.

Изнутри донесся слабый вскрик.

В комнате, у стола, стояла женщина. Она была похожа на его мать и вместе с тем не была ею. Та же тонкость лица, та же темная линия бровей, те же руки, привыкшие к работе, но все в ней как будто постарело раньше времени: волосы были почти наполовину седы, плечи – ниже, взгляд – тяжелее и тише. Это была Марена, и все же не та Марена, которую он оставил утром.

Она смотрела на него так, как смотрят на невозможное.

У стены, прижавшись к сундуку, стояла девочка лет девяти с большими темными глазами. Она дрожала и держалась обеими руками за край материного платья.

У Рена помутилось в голове.

– Мама, – сказал он почти шепотом.

Женщина вздрогнула. По лицу ее прошло такое страдание, что, увидев его, Рен на миг забыл свой страх. В этом лице было не суеверие, не ужас толпы, а что-то гораздо глубже: память, ударившая в живую рану.

– Не называй меня так, – произнесла она тихо, и голос ее сорвался. – Не надо.

– Это я, – поспешно сказал он, делая шаг вперед. – Это я, Рен. Что здесь происходит? Почему все говорят, что я… что я умер?

Девочка у сундука всхлипнула, и Марена, не сводя глаз с Рена, одной рукой осторожно отодвинула ее себе за спину.

– Кто тебя послал? – спросила она.

– Никто меня не посылал.

– Тогда кто ты?

– Я же сказал! – воскликнул он, и в этом крике уже было почти отчаяние. – Я твой сын.

Она закрыла глаза, как от боли. Несколько долгих секунд в комнате было слышно только дыхание девочки и скрип ставни от ветра. Потом Марена открыла глаза и посмотрела на него снова – уже не как на призрак, а как на человека, чье сходство слишком страшно, чтобы быть случайным.

– Моего сына звали Рен, – сказала она. – И он погиб, когда ему было семь.

Эти слова, сказанные просто, без торжественности, с той усталой точностью, с какой люди произносят давно пережитое несчастье, ударили по Рену сильнее, чем если бы она закричала. Он смотрел на нее и не узнавал мира. Ему казалось, что он должен сейчас проснуться, должен встряхнуть головой, услышать смех Сэма или голос матери из соседней комнаты, – но ничего этого не было. Был только этот чужой, страшно знакомый дом, эта постаревшая Марена и маленькая девочка, глядевшая на него с испугом.

– Нет, – сказал он, и голос его дрогнул. – Нет, ты ошибаешься. Утром я вышел отсюда. Ты стояла во дворе. Ты сказала мне сходить к Сэму. Ты…

Он замолчал, потому что сам услышал, как безумно это звучит.

Марена побледнела еще сильнее.

– Кто тебе это рассказал?

– Никто! Это было утром! Сегодня!

Она медленно покачала головой.

– Сегодня утром я одна разбирала сети у сарая. И ни к какому Сэму тебя послать не могла.

– Почему?

– Потому что Сэм уехал три года назад на материк, – тихо сказала она.

Рен отступил на шаг и оперся рукой о косяк. Ему показалось, будто пол под ним шатается, хотя он стоял твердо. Сэм уехал? Как мог уехать Сэм, с которым он разговаривал час назад? Как мог быть ребенок в этом доме? Как могла Марена так измениться за одно утро?

Девочка вдруг осторожно выглянула из-за матери и спросила едва слышно:

– Мама… это правда Рен?

Марена резко обернулась к ней.

– Молчи, Лея.

Но в этом запрете уже не было той уверенности, с какой взрослые прогоняют детский страх. В нем звучала растерянность.

Рен посмотрел на девочку.

– Кто она?

Марена несколько секунд молчала, будто решая, имеет ли он право знать. Потом ответила:

– Моя дочь.

Он не понял.

– Твоя… дочь?

– Ее зовут Лея.

Эта простая новость почему-то показалась ему самой невероятной из всего, что он услышал. Не потому, что у его матери не могло быть дочери, а потому, что сам факт существования этого ребенка окончательно разрушал единство мира, в котором он жил до полудня. Здесь прошли годы, здесь что-то продолжалось без него, здесь жизнь, сломанная его смертью, все-таки не остановилась.

– Но у тебя нет дочери, – прошептал он.

Марена посмотрела на него с такой усталой жалостью, что ему стало стыдно за эти слова.

– У меня нет сына, – ответила она.

В эту минуту за дверью послышались шаги. Кто-то из деревенских, видимо, не выдержал и подошел ближе. Затем раздался голос кузнеца:

– Марена! Не оставайся с ним одна. Открой.

Она вздрогнула, но не сдвинулась с места.

– Уходи, – сказала она Рену, и теперь в ее голосе уже не было ни суровости, ни страха – только мольба. – Кто бы ты ни был, уходи. Я не выдержу, если это будет продолжаться.

– Мама…

– Не называй меня так, – повторила она шепотом и вдруг закрыла рот ладонью, словно сама испугалась собственной слабости.

Лея заплакала.

За дверью снова послышались голоса, потом удар в створку.

Рен стоял неподвижно. Он не мог уйти, потому что уходить было некуда; и не мог остаться, потому что одним своим присутствием причинял боль той, кого еще утром называл матерью. Он чувствовал, что еще немного – и либо закричит, либо рухнет на пол. Но ни крик, ни падение ничего бы не объяснили.

Тогда он сделал единственное, что мог: медленно отступил к двери.

Марена не остановила его. Только когда он уже переступил порог, она вдруг сказала:

– Подожди.

Он обернулся.

Лицо ее было мокро от слез, хотя она, видно, сама не заметила, когда они появились.

– Если ты не призрак… если ты живой… тогда скажи мне одну вещь.

– Какую?

– Что было у тебя на шее, когда ты был маленьким? – спросила она. – После той зимы, когда ты упал на рифах.

Рен не колебался ни мгновения.

– Тонкий белый шрам, чуть ниже уха. Ты всегда сердилась, когда я расчесывал его ногтями.