Wolf – Башня приливов (страница 2)

Они закончили к полудню. Сэм отправился на рынок, а Рен неожиданно для себя не пошел домой. Вместо этого он медленно двинулся вдоль берега к северной части бухты, туда, где за последними домами начинались редкие сосны и каменные выступы, уходившие в море. Он сам не смог бы объяснить, зачем идет туда. В словах старика было прямое предупреждение, и, казалось бы, лучше было бы именно этого места избегать; но бывает такая тревога, которая не отталкивает человека от опасности, а влечет к ней, как влечет к самому ответу.

Берег здесь был пустыннее. Дома скоро остались позади, тропа сузилась, траву сменили камни, и только ветер шел рядом, несущий соль и запах водорослей. Море на севере было иным, чем в заливе у деревни: глубже, темнее, с каким-то особенным, внутренним блеском, будто в его неподвижной на первый взгляд поверхности скрывалась большая сила.

Рен остановился у высокого обрыва.

Внизу, между черных камней, кипела вода. Волны разбивались о скалы и, отхлынув, оставляли на камне белую пену, похожую на кружево. Далеко впереди, за длинной цепью рифов, море уже сливалось с небом.

Он присел на плоский камень и долго смотрел вниз.

И тут ему показалось, что он уже был здесь – не вчера, не на прошлой неделе, не в детстве даже, а как-то иначе, будто память эта принадлежала не прожитому дню, а самой глубине его существа. Он ясно, мучительно ясно почувствовал холодную воду, услышал чей-то крик, увидел вспышку яркого света – и все исчезло. Осталось только такое сильное биение сердца, что ему пришлось опереться рукой о камень.

– Кто ты? – прошептал он сам не зная кому.

Ветер мгновенно подхватил этот шепот и унес.

И тогда он услышал голос.

Он был очень тихий, почти неотличимый от шума прибоя, и все же это был голос – женский, молодой, печальный. Он произнес всего одно слово:

– Рен.

Он вскочил.

На берегу никого не было.

Тропа за его спиной была пуста, скалы – пусты, море – пусто. Только внизу, среди камней, вдруг мелькнуло что-то белое, словно край чьей-то одежды или пена, принявшая на мгновение человеческий облик.

– Кто здесь? – громко спросил он.

Ответа не было.

Но в ту же секунду мир вокруг будто дрогнул.

Это было так странно, что позже Рен много раз пытался подобрать этому объяснение и не мог. Не земля качнулась под ним, не ветер переменился, не солнце померкло; изменилось что-то гораздо более тонкое и страшное – само ощущение правильности мира. На один короткий миг ему показалось, что море стало темнее, воздух плотнее, а небо чуть ниже. Даже свет изменился: вместо теплого полуденного сияния все вдруг оказалось как будто подернуто бледным стеклом.

Рен зажмурился и снова открыл глаза.

Все было по-прежнему. И в то же время – нет.

Он медленно повернулся к деревне.

Саэль лежала на своем месте. Те же крыши, те же сады, та же пристань. Но что-то в очертаниях домов было не так. Или, может быть, не в домах, а в нем самом. Он не мог понять.

Тревога превратилась в страх.

Он почти побежал назад.

Когда он вошел в деревню, первое, что поразило его, было молчание. Не то чтобы вокруг совсем не было звуков – где-то хлопнула дверь, где-то залаяла собака, где-то звякнул металл. Но люди, которых он встречал, смотрели на него так, словно видели не соседа и знакомого юношу, а человека, которого не ожидали встретить живым.

У колодца стояла та же девушка, что утром кивнула ему. Теперь ведро выпало у нее из рук и с глухим стуком покатилось по земле.

У двери кузницы кузнец замер с поднятым молотом.

Старуха Нира, торговавшая травами, перекрестилась морским знаком и попятилась.

Рен остановился посреди улицы.

– Что случилось? – спросил он.

Никто не ответил.

Люди переглядывались. Кто-то шептал. Кто-то быстро уходил в дом, закрывая за собой ставни.

Тогда вперед выступил кузнец, человек тяжелый и прямой, не склонный к пустым страхам. Лицо его было бело.

– Кто ты? – произнес он.

Рен не сразу понял смысл вопроса.

– Что?

– Я спросил, кто ты.

– Это я, Рен. Вы что, не узнаете меня?

Кузнец сжал рукоять молота так крепко, что побелели пальцы.

– Рен утонул десять лет назад, – сказал он.

На улице стало так тихо, что слышно было только, как где-то вдалеке ударяет волна о причал.

Рен смотрел на кузнеца и не мог ни ответить, ни двинуться с места.

Потом он засмеялся – коротко, неверяще.

– Что за шутка? Где Сэм? Где моя мать?

Но по тому, как люди отступали от него, как смотрели, как избегали его тени, он уже знал: это не шутка.

И тогда из толпы донесся тихий, почти испуганный голос ребенка:

– Мам, это призрак?

Рен обернулся на этот голос, и в ту же минуту понял, что деревня, в которую он вернулся, была не той деревней, из которой он вышел утром.

И не потому, что дома стояли иначе.

А потому, что здесь его действительно не должно было быть.

Глава вторая. Деревня, где его оплакали

Если бы страх всегда приходил шумно, с криком в крови, с внезапным холодом в ладонях, человеку, может быть, легче было бы ему противиться. Но есть иной страх – тихий, медленный, почти бесцветный, и потому особенно страшный, потому что он не обрушивается, а входит в душу, как вода входит в щель, и человек не сразу понимает, что уже стоит в ней по колено. Именно такой страх охватил Рена, когда он увидел, как знакомые лица глядят на него с ужасом, а сама улица, по которой он ходил с детства, стала вдруг чужой.

Он сделал шаг вперед, и люди отступили.

Это движение, обыкновенное и невольное, было страшнее слов. В нем было не только недоверие, но то суеверное отвращение, с каким живые сторонятся того, что, по их мнению, принадлежит уже не их миру. Старуха Нира, державшая в руках связку сушеной мяты, быстро подняла ее к губам и что-то зашептала; кузнец не сводил с Рена тяжелого взгляда; девушка у колодца, бледная, как известь, прижимала ладонь к груди, будто боялась, что сердце ее не выдержит.

– Где моя мать? – спросил Рен, и голос его прозвучал глухо, как у человека, которому приходится говорить сквозь сон. – Что с вами? Вы сошли с ума?

Никто не ответил ему прямо, но в толпе, все еще державшейся на почтительном расстоянии, пробежал шепот. Он услышал свое имя – и то же имя, сказанное с жалостью, как о покойнике, которого нехорошо тревожить. Потом какой-то мужчина, незнакомый ему или, вернее, знакомый лишь смутно, потому что лицо его было будто тем же, но старше, грубее, обожженнее временем, тихо произнес:

– Не ходи к дому Марены.

Это имя ударило Рена сильнее всего. Так звали его мать.

– Почему? – спросил он. – Почему мне не идти в собственный дом?

И тогда тот же человек, не поднимая глаз, ответил:

– Потому что ты не сможешь войти туда так, как входил прежде.

В Рене с такой силой поднялся гнев, что он на миг даже перестал бояться. Иногда человек, доведенный до предела непониманием и унижением, хватается за гнев как за последнее средство не потерять себя. Он резко оттолкнул стоявшего ближе всех мальчишку, который, впрочем, и сам отскочил с криком, и быстро пошел вверх по улице, к дому, где прожил всю жизнь.

Толпа не последовала за ним, но и не расходилась; люди шли чуть поодаль, словно их влекло за ним не любопытство даже, а темная потребность убедиться, что он действительно существует, что он не растворится в воздухе, не исчезнет, как видение.

Дом стоял на своем месте.

Уже издали Рен увидел низкую белую ограду, смоковницу у калитки, старую скамью под окном. Все было так же, как утром. И все же он с каждым шагом яснее чувствовал, что перед ним не его дом, а подобие его дома, другая сторона той же самой вещи, где все знакомо и все не так. Даже дерево смоковницы казалось выше и гуще; черепица на крыше была темнее; на ставнях появился резной узор, которого он никогда не видел.