Wolf – Башня приливов (страница 1)

Wolf

Башня приливов

Глава первая. Мальчик, которого не должно было быть

Утро на острове Лиор всегда начиналось не с солнца, а со звука.

Прежде чем свет касался крыш, прежде чем белые стены домов розовели под зарей, прежде чем женщины выходили ко дворам с кувшинами и корзинами, море уже заявляло о себе: шепотом волны о камень, далеким вскриком птицы, сухим треском лодочных снастей, которые ночь еще не успела усыпить. И всякому, кто родился здесь и вырос, казалось, что это не просто звуки берега, а дыхание самого мира – ровное, старое, бесконечное.

Рен проснулся именно от этого дыхания.

Он лежал неподвижно, глядя на низкий потолок своей комнаты, где в раннем свете еще таяли остатки ночной тени, и не сразу понял, отчего сердце его бьется сильнее обычного. Сон, только что державший его в своей темной и вязкой глубине, уже отходил, но не исчезал совсем. От него осталось смутное чувство – такое, какое бывает у человека, когда он слышал ночью свое имя, но не знает, было ли это во сне или наяву.

Он сел на постели, провел ладонью по лицу и прислушался.

За окном плескалось море. В соседней комнате кто-то двигался легко и привычно; по тому, как негромко скрипнули доски пола, он узнал мать. Дом был тот же самый, в котором он прожил всю жизнь: светлый, небольшой, с широким окном на восток и запахом соли, дерева и сушеных трав. И однако в это утро все казалось как будто чуть отодвинутым, словно знакомые вещи стояли на своих местах, но принадлежали уже не совсем ему.

Рен встал, откинул занавесь и посмотрел наружу.

Перед домом тянулась узкая тропа, ведущая вниз, к заливу. За ней начинался склон, поросший травой, а дальше лежала гладкая вода, еще бледная, без дневной синевы, и несколько лодок покачивались у пристани. На другом конце бухты стояли белые домики деревни Саэль, и дым из первых труб поднимался тонкими прямыми нитями в утренний воздух. Все было мирно, просто, почти торжественно в своей обычности.

И все-таки тревога не уходила.

Он быстро оделся и вышел.

Во дворе мать раскладывала на столе рыбу, только что принесенную соседями. Она была женщиной нестарой еще, но лицо ее уже имело ту ясную, немного печальную строгость, какая бывает у людей, привыкших больше молчать, чем говорить о главном. Услышав шаги сына, она подняла голову и улыбнулась, как улыбалась каждое утро.

– Рано проснулся, – сказала она.

– Сам не знаю почему, – ответил Рен.

Он хотел прибавить что-нибудь о сне, о странном чувстве, но не прибавил. В их доме не было заведено говорить о каждом внутреннем движении; здесь любили друг друга тихо, без лишних расспросов, и именно потому многое угадывалось без слов.

Мать внимательно взглянула на него.

– Ты бледный. Плохо спал?

– Наверно, – сказал он. – Ничего особенного.

Она чуть помедлила, как будто решая, стоит ли настаивать, но потом отвернулась к столу.

– Сходи к Сэму, – сказала она. – Он еще с вечера просил тебя помочь с сетью. И по пути загляни к старому Тарену: он обещал отдать крючки.

– Хорошо.

Рен взял кусок хлеба, вышел за калитку и пошел по тропе вниз. Деревня пробуждалась медленно. У колодца уже стояли две девушки с ведрами; они переговаривались между собой и, заметив его, кивнули. От дома кузнеца доносился первый металлический удар – ровный, словно отмеряющий ход дня. Где-то кричал ребенок. Собаки, лениво потягиваясь, перебегали через дорогу. Все это было так обыкновенно, что тревога его должна была бы рассеяться; но вместо этого она только крепла, как если бы именно обыкновенность мира и делала необъяснимым то чувство чуждости, которое жило в нем с пробуждения.

У старого Тарена дверь была открыта. Сам он сидел на низкой скамье у порога и перебирал раковины, нанизанные на длинный шнур. Это был один из тех стариков, возраст которых никто толком не помнит, потому что кажется, будто они были всегда: еще до нынешних детей, до нынешних домов, почти до нынешнего моря. На острове говорили, что Тарен помнит такие приливы, которых давно уже не бывало, и такие песни, какие не поют теперь нигде, кроме, может быть, в самых дальних бухтах южных островов.

– А, Рен, – сказал он, не поднимая головы. – Ты пришел за крючками.

– Да.

– Возьми на полке слева.

Рен вошел в прохладную полутемную комнату, нашел связку крючков и уже собирался уходить, когда старик вдруг спросил:

– Тебе сегодня снилось море?

Рен обернулся.

– Почему вы спрашиваете?

Тарен теперь смотрел прямо на него, и глаза его, мутноватые от возраста, были неожиданно остры.

– Просто спрашиваю.

– Снилось, кажется. Не помню.

Старик кивнул, как будто услышал именно то, что ожидал услышать.

– Когда человек говорит: «не помню», это часто значит, что он помнит слишком хорошо и не хочет назвать.

Рен нахмурился.

– Я и правда плохо помню.

– Может быть.

Тарен медленно поднялся, подошел к двери и посмотрел в сторону моря.

– В такие утра, – сказал он, – лучше не ходить одному к северным скалам.

– Почему?

– Потому что море иногда вспоминает то, что люди хотят забыть.

Рен хотел усмехнуться, как усмехаются молодые люди стариковским загадкам, но не смог. Ему вдруг стало холодно, хотя утро было теплым.

– Это опять ваши сказки? – спросил он, стараясь говорить легко.

– Все, что называют сказками, обычно либо давно забытая правда, либо правда, которую страшно признать, – ответил Тарен. – Ступай. И не задерживайся у воды, если услышишь, что кто-то зовет тебя по имени.

Рен ничего не сказал и вышел.

Солнце уже поднималось, и деревня оживала быстрее. Однако слова старика остались в нем неприятным осадком. Он попытался отмахнуться от них. На островах было принято относиться к старым людям почтительно, но не слишком серьезно: они любили смешивать приметы, воспоминания и суеверия в одну ткань, где трудно было отличить правду от сказания. И все же именно сегодня, именно после этого сна, именно при той смутной тревоге, с которой он проснулся, сказанное не казалось пустым.

У пристани его ждал Сэм – высокий, загорелый парень двумя годами старше Рена, шумный и добродушный, из тех людей, рядом с которыми жизнь всегда кажется проще, чем она есть на самом деле.

– Наконец-то! – крикнул он. – Я уж думал, ты решил проспать весь улов.

– С утра был у Тарена.

– У старого ворчуна? Тогда ясно, почему ты с таким лицом. Что он тебе наговорил? Что море сердится? Что луна опять не так повернулась? Что духи рифов забрали чью-то лодку?

Рен невольно улыбнулся.

– Почти.

– Ну и прекрасно. Значит, день будет обычный.

Они принялись чинить сеть. Работа эта была привычная, требовавшая не столько силы, сколько терпения и ловкости пальцев. Сэм болтал без умолку: о том, что в южную бухту пришел торговый баркас, о девушке с западной улицы, которая, по его мнению, наконец стала смотреть на него иначе, о новом ноже, выменянном у приезжего моряка. Рен отвечал коротко, иногда вовсе не слыша, что ему говорят. Он сидел, глядя на сетку, на узлы, на мокрую древесину причала, и все время чувствовал, будто за его спиной кто-то стоит.

Дважды он резко оборачивался. Позади никого не было – только вода, лодки, солнце на волнах.

– Что с тобой? – спросил Сэм. – Ты как кошка перед грозой.

– Сам не понимаю.

Сэм присмотрелся к нему внимательнее.

– Заболел?

– Нет.

– Тогда либо влюбился, либо чего-то испугался.

– И того и другого нет.

– Ну, значит, все еще хуже, – весело заключил Сэм.