Wolf – Башня приливов (страница 18)

Рен поднялся.

Усталость, страх, тяжесть увиденного – все это осталось при нем, но поверх них легло новое чувство: не надежда даже, а необходимость дойти до конца хотя бы ради того, чтобы понять, чем закончился выбор, благодаря которому он вообще стоит здесь живой.

– Тогда мы должны идти дальше, – сказал он.

Иара всмотрелась в него так, словно проверяла, не говорит ли за него одна только горячность мгновения. Но, видно, то, что она увидела в его лице, ее убедило.

– Да, – сказала она. – Теперь уже должны.

Она взяла светящийся камень, и они двинулись к следующему проходу – узкому, почти скрытому за дугами платформы. Оттуда вниз уходила не лестница, а плавный спуск, вырубленный прямо в скале. Свет внизу был слабее, но глубже – не белый, не зеленый, а какой-то водяной, точно сама темнота там начинала светиться изнутри.

Когда они подошли к краю спуска, Рен невольно замер.

Снизу доносился голос.

Не шепот башни, не гул глубины, не зов тени, а человеческий голос – мужской, тихий, усталый, будто говорящий сам с собою после слишком долгого одиночества.

– …слишком поздно, – донеслось снизу. – Но, может быть, еще не напрасно.

Иара побледнела так резко, что Рен увидел это даже в слабом свете.

– Вы узнали? – спросил он почти шепотом.

Она не ответила. Только сжала светящийся камень так сильно, что свет в нем дрогнул.

Голос снизу прозвучал снова, чуть отчетливее:

– Если ты вернулась, значит, море все-таки не забыло.

И тогда Иара закрыла глаза на одно мгновение и очень тихо, почти неслышно произнесла:

– Ашер.

Глава девятая. Голос, оставшийся в глубине

Они спускались медленно.

Не потому, что путь был особенно труден – хотя каменный уклон, уходивший вглубь скалы, местами был влажен и скользок, а местами сужался так, что плечо почти касалось стены, – а потому, что оба уже понимали: там, внизу, их ждет не просто новая тайна, а та самая сердцевина прошлого, в которую человек обычно не входит безнаказанно. Рен шел на полшага позади Иары и впервые за все время замечал в ее движениях не только собранность, но и напряжение. Она по-прежнему ступала точно, уверенно, не тратя ни одного лишнего усилия, и все же в этой точности теперь было что-то слишком сдержанное, будто вся ее воля ушла на то, чтобы внешне не выдать внутреннего смятения.

Голос больше не звучал.

Но именно это молчание после голоса казалось Рену еще сильнее, чем если бы слова продолжались. Он уже успел понять, что в этих местах тишина никогда не бывает пустой; она только прячет то, что должно проявиться в свой час. И потому он шел, чувствуя, как собственное сердце начинает отбивать шаги вместе с тем далеким, подземным ритмом, который сопровождал их с самого входа в нижние залы.

Спуск закончился внезапно.

Перед ними открылось пространство настолько большое, что свет маленького камня в руке Иары сперва не смог охватить его целиком. Лишь постепенно, пока глаза привыкали к полумраку, Рен начал различать очертания огромной полости, лежавшей глубоко под башней. Потолок терялся во тьме, но местами оттуда свисали длинные минеральные выступы, по которым медленно стекала вода и падала вниз редкими тяжелыми каплями. Стены уходили по кругу, гладкие и влажные, с теми же светящимися прожилками, только здесь они были ярче и гуще, словно вся скала была пронизана подземным течением света. А в самом центре лежало озеро – неширокое, но совершенно неподвижное, как черное стекло. Ни ряби, ни всплеска, ни обычного подземного шепота воды не было; поверхность его покоилась так странно, что Рен сразу почувствовал: перед ним не просто вода.

Над озером висело слабое свечение – не источник света, а скорее отражение чего-то, чего глаз не видит до конца. И в этом свечении, на узкой каменной площадке, выдававшейся к самой середине озера, стояла человеческая фигура.

Рен замер.

Фигура была недвижна. Длинная темная одежда ниспадала почти до камня. Голова была чуть склонена. Издали нельзя было различить ни лица, ни возраста, но в самой этой неподвижности было нечто такое, от чего Рен сразу понял: это не живой человек в обычном смысле. И вместе с тем это не было ни тенью, ни призраком, ни пустой памятью башни. Слишком большая воля ощущалась даже в молчании этой фигуры.

Иара остановилась так резко, что светящийся камень в ее руке дрогнул.

– Это он, – сказала она очень тихо.

– Живой? – спросил Рен, сам не узнавая собственного голоса.

Она долго не отвечала.

– Не знаю.

Они подошли ближе.

Узкая дорожка из плоских камней вела через мелководье к площадке, но уже на первом шаге Рен почувствовал, что здесь искажается само чувство расстояния. Озеро казалось близким, но дорожка длилась дольше, чем должна была бы; шаги звучали не так, как на суше, а будто уходили вглубь; воздух становился плотнее, холоднее, и в этом холоде не было свежести – только старость, терпение и какая-то страшная, нечеловеческая память.

Когда до площадки оставалось не более десяти шагов, фигура подняла голову.

Иара едва слышно вдохнула.

Теперь Рен увидел лицо.

Это было лицо человека лет пятидесяти, худое, усталое, с резкими тенями под скулами и глубоко лежащими глазами, в которых горел не обычный блеск жизни, а иной свет – внутренний, ровный, слишком долгий. На первый взгляд он мог бы показаться живым стариком, если бы не одна страшная особенность: черты его то становились яснее, то словно размывались на мгновение, как отражение в воде, потревоженной невидимым движением. Он был здесь и не здесь. Стоял на камне – и в то же время как будто состоял из той самой памяти, которой было наполнено подземное озеро.

– Ты все-таки пришла, – сказал он.

Голос был тем же самым – усталым, тихим, но теперь в нем слышалось и то, чего Рен не уловил наверху: бесконечное утомление человека, слишком долго говорившего только с самим собой.

Иара не сразу ответила.

– Я думала, тебя уже нет.

На лице Ашара – ибо это, несомненно, был он – появилась тень улыбки, но улыбка вышла печальной.

– Меня и правда давно нет в том смысле, в каком ты имеешь в виду.

Потом он перевел взгляд на Рена.

И в этом взгляде не было ни удивления, ни растерянности, а только глубокая, почти мучительная сосредоточенность, как у человека, наконец увидевшего то, чего слишком долго ждал и одновременно боялся.

– Значит, живая нить дошла сюда сама, – сказал он.

Рен, сам не понимая отчего, ответил не сразу. В присутствии этого человека говорить хотелось осторожнее, словно всякая неточная фраза здесь могла прозвучать грубее, чем в обычной жизни.

– Вы – Ашер?

– Так меня звали.

– И вы оставались здесь все эти годы?

Ашер посмотрел на озеро.

– Не годы. Для таких мест это слово слишком простое. Здесь время не течет прямо. Оно оседает слоями.

Рен почувствовал, что снова начинает терять почву под ногами – не от страха, а от той особенной усталости ума, которая приходит, когда человеку приходится принимать слишком многое, что он не может измерить своим прежним опытом. Но теперь, в отличие от прежнего, он не раздражался на неполные ответы. Перед ним стоял тот, кто когда-то выбрал для него жизнь ценой разлома, и потому даже туманность слов казалась не уклончивостью, а свойством самого места.

Иара подошла ближе.

– Что ты сделал с собой? – спросила она тихо.

Ашер долго молчал. Потом ответил:

– То, что было необходимо, чтобы печати не рухнули сразу.

– Ты связал себя с Сердцем?

– Не с самим Сердцем. С его краем. С той волной, которая первой поднялась из разлома.

Иара закрыла глаза на мгновение, будто и без того знала ответ, но все же до конца надеялась услышать иной.

– Значит, ты стал якорем, – сказала она.

– Да.

Рен перевел взгляд с одного на другого.

– Что это значит?