Wolf – Башня приливов (страница 20)

Ашер резко повернулся к озеру.

– Поздно, – сказал он. – Оно услышало.

Свет в прожилках скалы сразу стал глубже, плотнее. Из черной глубины поднялся долгий низкий звук, от которого у Рена стиснуло грудь.

– Что это? – выдохнул он.

– Край Сердца, – сказал Ашер. – Не сама глубина, но уже ее воля.

Иара вынула клинок.

– Оно никогда не подходило так близко раньше?

– Раньше у него не было одновременно и тебя, и живой нити, – ответил Ашер.

Черная поверхность озера медленно начала светлеть изнутри, как будто под нею поднималась огромная бледная луна. Но свет этот был не мирным. В нем не было ни тепла, ни ясности – только древняя, безличная настойчивость.

Рен невольно сделал шаг назад.

И тогда из глубины, не разрывая поверхности, проступило очертание.

Сначала это была лишь огромная овальная тень света, потом внутри нее обозначилось нечто похожее на зрачок – не настоящий глаз, но символ глаза, созданный самой водой и памятью. Он не смотрел по-человечески. Он просто фиксировал присутствие. И от этого взгляда Рену показалось, что все его прожитые дни – детство, утро на берегу, смех Сэма, лицо матери, страх у рифов, весь этот путь до подземного озера – вдруг стали видимы целиком для чего-то, что не знает жалости и не нуждается в ней.

– Не смотри прямо, – быстро сказала Иара.

Но было уже поздно: ощущение этого взгляда вошло в Рена как холод.

Ашер поднял руку, и над водой между ним и озером вспыхнула тонкая сеть светящихся линий.

– Оно не может забрать тебя сразу, – сказал он сквозь усилие. – Но будет пробовать узнать, какая из нитей слабее.

– Что нам делать? – крикнул Рен.

Ашер не обернулся.

– Есть только один путь: спуститься еще ниже, к коренному узлу, и запечатать южную связку заново. Тогда башня на время замолчит, а я смогу отпустить часть того, что держу.

– На время? – переспросила Иара.

– На большее я уже не способен.

Озеро снова дрогнуло. В светящемся зрачке будто прошла волна интереса – не человеческого, не злого, а именно интереса, от которого становилось еще страшнее.

Ашер продолжил, теперь уже быстрее:

– Но чтобы южная связка замкнулась, живая нить должна сама войти в узел и признать оба мира, не отвергнув ни один.

– Что это значит? – спросил Рен.

Ашер впервые обернулся к нему резко, почти с болью.

– Это значит, что ты должен увидеть не только свою жизнь, которую любишь, но и ту, что была отнята, и не возненавидеть ее. Не бежать ни к одной из них как к единственно правильной. Иначе узел отвергнет тебя, и разлом откроется шире.

Рен молчал.

Это требование показалось ему тяжелее всякой физической опасности. Признать обе жизни? Не возненавидеть ту, где он умер? Не вцепиться всем сердцем в ту, где жил? Для простого человеческого чувства это значило почти невозможное.

– Я не знаю, смогу ли, – сказал он честно.

– Знаю, – ответил Ашер. – Потому и говорю тебе это заранее.

Иара шагнула к Рену.

– Я пойду с ним.

– До узла – да, – сказал Ашер. – Но внутрь он войдет один.

– Нет, – сказала она.

На этот раз в ее голосе было столько давней боли и упрямства, что даже подземное озеро на миг отступило на второй план.

– Я уже оставила одного человека на краю этой глубины. Второй раз не стану.

Ашер посмотрел на нее долго и как-то очень мягко.

– Ты не оставишь его. Но и вместо него пройти не сможешь.

Несколько секунд они молчали. Потом Ашер перевел взгляд на Рена.

– Выбор, который когда-то сделали за тебя, теперь придется завершить тебе самому. Вот что удерживает два мира от окончательного столкновения: не печати, не мое существование, не башня сама по себе, а незавершенное человеческое решение, оставленное живым. Пока оно не принято до конца, глубина ищет его через тебя.

Рен медленно выдохнул.

Теперь все наконец складывалось в ту страшную целостность, которой он, может быть, и боялся с самого начала. Его жизнь не была просто чудом спасения. Она была отсроченным выбором.

И в этот миг озеро ударило светом.

Сеть линий перед Ашером вспыхнула ярче. Он вздрогнул, будто тяжесть на его руках внезапно удвоилась.

– Уходите сейчас, – сказал он резко. – К южному ходу. Пока я еще могу удержать его взгляд на себе.

– Ашер… – начала Иара.

– Сейчас же.

Он уже почти не говорил, а выталкивал слова сквозь усилие. Лицо его стало прозрачнее, как если бы каждая секунда сопротивления делала его менее человечески плотным.

Иара поняла первой. Она схватила Рена за руку.

– Идем.

Он не сразу двинулся. В нем все еще боролись страх, сострадание, горечь и почти детское нежелание снова оставлять того, кто уже однажды остался здесь ради него.

Но Ашер, словно угадав это, сказал, не оборачиваясь:

– Не путай верность с остановкой. Иногда почтить жертву можно только тем, что идешь дальше.

Эти слова ударили Рена сильнее любого крика.

И он пошел.

У правой стены действительно открылся узкий проход, прежде скрытый тенью. Иара повела его туда почти силой, потому что озеро за их спинами все ярче светилось тем страшным внутренним глазом, а вокруг Ашара уже дрожал целый круг линий, будто он сам становился частью печати.

Когда они дошли до входа в проход, Рен не выдержал и обернулся.

Ашер стоял на площадке один, прямой, худой, почти прозрачный, с поднятой рукой перед черным озером, в глубине которого медленно вращался светящийся зрачок. И в это страшное мгновение он показался Рену не хранителем, не ученым, не виновным, не спасителем по отдельности, а чем-то большим и бесконечно человеческим: человеком, который слишком поздно понял цену знания и потому решил заплатить собой.

Потом проход свернул, и озеро исчезло из виду.

Глава десятая. Там, где выбор перестает быть словом

Проход был узок, низок и шел не прямо, а с плавным, почти незаметным уклоном вниз, так что сперва можно было бы подумать, будто он вовсе не ведет в глубину, а лишь огибает подземное озеро по внутреннему кольцу скалы. Но чем дальше шли Рен и Иара, тем яснее становилось, что они уходят туда, где уже нельзя будет различить ни верх, ни низ в обычном человеческом смысле. Воздух делался плотнее, тише, странным образом тяжелел, хотя дышать пока еще можно было свободно. Светящийся камень в руке Иары горел слабее прежнего, но стены вокруг отвечали на него бледным внутренним свечением, словно где-то за слоем камня текла не вода, а светлая память, и всякий их шаг отзывался в ней кругами.

Они шли быстро, но не бегом. Спешка в таком месте казалась не только опасной, но и почти непочтительной, как если бы сама глубина, в которую они входили, могла наказать неосторожность раньше, чем человек успеет понять, на каком именно шаге переступил меру. Рен еще чувствовал в себе эхо подземного озера, взгляд того страшного водяного глаза, голос Ашара, ставший напряженным и почти нечеловечески тяжелым под конец, и, сильнее всего, его последние слова. Не путай верность с остановкой. Эти слова теперь шли рядом с ним, как иной внутренний шаг. Он все думал о том, что вся жизнь его, казавшаяся до сих пор своей, простой и естественной, вдруг открылась как отсроченный ответ на чужой выбор, и теперь ему самому предстояло завершить то, что другие когда-то начали за него.

Некоторое время они не говорили. Потом Рен спросил, не поднимая глаз от тропы:

– Если я не смогу?