Wolf – Башня приливов (страница 16)

Рен сделал шаг вперед и почувствовал, как под ногами отзывается не камень даже, а какая-то внутренняя полость, словно глубоко под полом лежала вода или пустота. В груди у него снова неприятно дрогнуло то чувство, которое уже не раз приходило за этот день: будто сам мир здесь не до конца уверен в своей плотности.

Иара вошла следом и остановилась у самого порога.

– Не торопись, – сказала она тихо. – Нижние залы не любят поспешности.

– Они хоть что-нибудь любят? – спросил Рен, стараясь скрыть, что голос его все-таки дрогнул.

Иара не ответила прямо.

– Они помнят, – сказала она. – А этого достаточно, чтобы быть опасными.

Дверь за их спинами медленно сомкнулась.

Рен резко обернулся. Каменные створы сошлись без удара, с тем же тяжелым подземным звуком, и коридор, через который они пришли, исчез, как будто его никогда не было. Теперь единственным светом оставались жилы в стенах и тот маленький серебристый камень в ладони Иары, который рядом с этим древним свечением казался почти человеческим и потому особенно хрупким.

– Значит, назад уже нельзя? – спросил Рен.

– Сейчас – нет, – ответила она. – Но путь вперед и есть единственный путь назад.

Он уже привык к подобным ответам, и все же теперь в них было меньше раздражающей туманности, потому что само место говорило с человеком еще более неясно и еще более страшно, чем слова.

Они пошли по залу. Чем дальше, тем сильнее Рен чувствовал, что тишина здесь не мертвая. В ней было то странное напряжение, какое остается после долгого разговора, прерванного не окончанием, а бедой. И всякий раз, когда он невольно проводил взглядом по светящимся линиям на стенах, ему чудилось, что они текут медленнее или быстрее в зависимости от того, о чем он сам думает. Он не решился сказать этого вслух, но оттого ему стало еще неуютнее.

Через несколько десятков шагов зал расширился и вывел их в круглое помещение, по виду куда более важное, чем все, что он видел прежде. В центре его стояла каменная платформа – широкая, низкая, с вырезанным по краю кольцом знаков. Над нею поднимались три тонкие дуги из темного металла, сходившиеся наверху, но не смыкавшиеся, так что вместе они образовывали подобие открытого купола. По окружности зала шли ниши, и в каждой виднелись остатки чего-то разбитого: стеклянные сосуды, металлические ленты, рамы, напоминавшие части астрономических приборов. Но больше всего поражало не это, а сама платформа. Стоило Рену взглянуть на нее, как в нем поднялось такое острое, почти физическое узнавание, что он невольно остановился.

– Я видел это, – сказал он.

Иара медленно посмотрела на него.

– Когда?

– Там, у двери. Когда она открывалась. Ребенок лежал на камне… здесь.

Она кивнула.

– Да.

Рен не двинулся с места.

– Это то самое место?

– Одно из них. Здесь удерживали разомкнутые нити судьбы, пока разлом еще не выбрал окончательный ход.

– И меня положили сюда?

Иара долго молчала. Потом ответила:

– Да.

Он подошел ближе, почти против воли. Камень платформы был темнее, чем пол, и гладок до такой степени, что казался отполированным не руками, а долгим прикосновением чего-то иного. На мгновение Рену стало трудно дышать. Ему чудилось, будто весь зал глядит на него, узнает его, ждет, что он вспомнит больше, чем готов вспомнить.

– Что они делали со мной? – спросил он, не поднимая глаз.

– Не то, что ты сейчас боишься, – сказала Иара. – Тебя не мучили. Но да, тебя удерживали между двумя исходами, пока решали, можно ли развести их и не разрушить оба мира сразу.

– «Решали», – тихо повторил он. – Значит, стояли и решали, жить мне или нет.

В голосе его прозвучало такое горькое, почти взрослое упрямство, что Иара подошла ближе, но не коснулась его.

– Иногда решение о жизни принимается не от власти над ней, а от страха потерять ее навсегда, – сказала она.

– Для того, кто лежит на камне, разницы мало.

Эти слова повисли в воздухе, и Рен сам почувствовал, что они жестоки не из правоты даже, а из боли. Но он не взял их назад.

Иара приняла этот укол молча.

Потом она обошла платформу по кругу, остановилась у дальней ниши и вынула из разбитой рамы тонкую металлическую пластину, покрытую знакомыми завитками письма.

– Здесь должна быть запись, – сказала она. – Если башня не стерла ее совсем.

– Запись?

– Те, кто служил нижним залам, фиксировали каждый разрыв, каждое отклонение, каждое вмешательство. Не из честности – из страха. Они боялись забыть, на каком именно шаге переступили меру.

Она провела пальцами по пластине, и знаки на ней чуть дрогнули светом. Потом вдруг из дуг над платформой раздался слабый звон – не металлический удар, а скорее прозрачная, протяжная нота, от которой по коже у Рена пошли мурашки.

Свет в зале изменился.

Жилы на стенах вспыхнули ярче, линии у края платформы ожили, и прямо над камнем, где прежде была только пустота, начал медленно сгущаться светлый туман. Сперва Рен подумал, что это просто отражение, игра древнего механизма, но туман обрел форму, и вскоре перед ними стояла неясная, полупрозрачная сцена – не совсем живая, не совсем призрачная, как бывает во сне, когда знаешь, что видишь прошлое, но не можешь прикоснуться к нему.

Рен застыл.

Перед ним был тот самый зал – только не разрушенный, а целый. Свет горел ярче, стены были чисты, приборы на местах, а у платформы стояли двое: высокий мужчина в темной длинной одежде и женщина, в которой Рен сразу, с болезненной ясностью, узнал Иару, только моложе – тоньше лицом, с другим выражением глаз, в котором было еще больше нетерпения и меньше той усталой строгости, какую он видел теперь.

На платформе лежал ребенок.

Мокрые волосы прилипли ко лбу, лицо было бледно до синевы, под ухом белел тонкий шрам.

Рен сделал шаг вперед и почти тотчас остановился, потому что внутри него что-то сжалось так сильно, что он испугался, не упадет ли.

– Это… – выговорил он.

– Память башни, – тихо сказала Иара. – Она показывает то, что было связано с твоим прикосновением.

Мужчина в видении заговорил, и хотя звук доносился странно – будто сквозь воду, – слова были различимы.

– Разлом не закрывается, – сказал он. – Если удержим оба потока еще дольше, он углубится.

Молодая Иара ответила резко:

– Тогда нужно завершить один исход и запечатать другой. Иначе мы потеряем больше, чем одну жизнь.

– Ты говоришь так, будто эта жизнь ничего не весит.

– Я говорю так, как нас учили.

– А я говорю так, как вижу.

В этих словах было столько усталого человеческого упрямства, что Рен, не знавший еще Ашара, сразу понял: это и есть он.

Молодая Иара сжала руки.

– Ты надеешься удержать невозможное.

– Нет. Я надеюсь, что мир выдержит немного сострадания.

– Мир не держится на сострадании, – ответила она. – Он держится на равновесии.

– Иногда одно и есть другое.

После этих слов мужчина положил ладонь на грудь ребенка, и знаки по краю платформы вспыхнули. Воздух над камнем дрогнул, как дрожит над водой тонкий лед. Рен увидел, как свет вокруг его детского тела словно раздваивается: одна волна тянется влево, другая вправо, и между ними пролегает тонкий светящийся шов.

Молодая Иара отступила на шаг, в лице ее впервые показался страх.

– Ашер, ты не удержишь.

– Я и не должен удержать все, – сказал тот. – Только дать обоим ходам не погаснуть одновременно.