Wolf – Башня приливов (страница 15)

– Рассвет близко, – сказала она.

Рен удивился.

– Здесь не видно неба.

– Видно достаточно. И главное, разлом к утру всегда меняет голос. Мы должны успеть спуститься раньше, чем нижние залы откроются сами.

– Что значит – откроются сами?

– То и значит. Пока печати держат ритм, мы можем идти своим шагом. Когда ритм сорвется, башня начнет перестраивать проходы, и тогда уже не мы будем искать путь, а он – нас.

Этого было достаточно, чтобы Рен поднялся на ноги, несмотря на усталость.

– Тогда идем.

Иара подошла к одному из проемов, где вниз уходила полуразрушенная винтовая лестница. Перед тем как ступить на первую ступень, она вынула из-за пазухи небольшой прозрачный камень, размером с орех. В ее ладони он сначала выглядел мертвым, но, когда она сжала его сильнее, внутри камня вспыхнул мягкий серебристый свет.

– Что это? – спросил Рен.

– Свет памяти. Хватит ненадолго, но внизу иного света нет.

– Вы носили его все это время?

– Есть вещи, с которыми человек не расстается, если однажды уже входил с ними во тьму.

Они начали спуск.

Лестница была узка и местами выщерблена, но еще держалась. Камень под ногами был влажным, и в воздухе сразу усилился запах соли, холодного металла и чего-то еще – едва ощутимого, почти сладковатого, как бывает в старых помещениях, где долго стояли закрытые сосуды с травами или смолами. Чем ниже они спускались, тем меньше слышно было море и тем яснее становилась другая пульсация – не звуковая даже, а ритмическая, будто где-то глубоко под башней бьется огромная, замедленная память.

Через несколько витков лестница вывела их в узкий коридор с округлым сводом. По стенам шли те же вырезанные линии, что наверху, но здесь они были заполнены тусклым зеленоватым веществом, словно когда-то их втирали светящейся пылью. Свет памяти в руке Иары делал эти линии живыми. Они тянулись вперед, сворачивали за угол, сходились в круги у дверных проемов и расходились снова.

– Не сходи с середины, – сказала Иара. – По краям еще могут держаться старые отклики.

– Такие же, как наверху?

– Хуже. Там были только отголоски неслучившихся исходов. Здесь могут быть фрагменты намерений.

– Я уже не знаю, что страшнее.

– И не надо знать заранее.

Коридор вывел их в круглый зал меньше верхнего, но куда лучше сохранившийся. Здесь стояли высокие столы из темного камня, вдоль стен тянулись полки с разбитыми сосудами, медными рамами, стеклянными цилиндрами. На одном из столов лежал раскрытый металлический круг с нанесенными на него дугами и числами, на другом – нечто, похожее на маску без лица, гладкую и белую, с отверстиями только для глаз. Рен невольно замедлил шаг.

– Здесь работали с живыми людьми? – спросил он, сам чувствуя, как холодеет голос.

Иара не стала смягчать ответ.

– Да.

Он посмотрел на нее.

– Вы тоже?

Она чуть прикрыла глаза.

– Я была рядом. Иногда помогала. Иногда спорила. Иногда делала то, что потом не могла простить себе.

Эта честность, суровая и без всякого желания оправдаться, поразила его сильнее, чем если бы она начала объяснять и смягчать.

– Значит, вы не только спасали.

– Нет, – тихо сказала Иара. – Спасение редко дается тем, кто сам ни разу не был причастен к ране.

Они двинулись дальше. За круглым залом начинался проход еще ниже, но путь преграждала каменная дверь, врезанная прямо в скалу. На ее поверхности был вырезан тот же знак, что на медальоне, только крупнее и сложнее. Под знаком шла тонкая трещина, из которой просачивался бледный свет.

Иара остановилась.

– Мы пришли.

– Это нижние залы?

– Только вход в них.

– И что дальше?

Она посмотрела на медальон у него на груди.

– Дальше дверь откроешь ты.

Рен невольно шагнул назад.

– Почему я?

– Потому что она не отзовется никому другому. Для башни ты – не гость и не чужак. Ты часть незавершенного решения.

– Мне начинает надоедать быть частью того, чего я не выбирал.

– Мне тоже когда-то надоело, – сказала Иара. – Но это ничего не изменило.

Она протянула руку.

– Медальон.

Рен снял его с шеи и отдал ей. Она приложила металл к углублению в центре знака. Свет под камнем усилился, но дверь не открылась.

– Теперь ладонь, – сказала Иара.

– Что?

– Положи руку сюда.

– А если…

– Если дверь тебя не признает, мы узнаем это сразу. Если признает, пути назад до ответа уже не будет.

Он почти рассмеялся от этой мрачной ясности, но не рассмеялся. Вместо этого медленно поднял руку и положил ладонь на холодный камень рядом с медальоном.

Сначала ничего не произошло.

Потом трещина под знаком дрогнула. Свет в ней стал глубже, ярче, пошел по вырезанным линиям, и Рен почувствовал, как сквозь ладонь в него входит не жар и не холод, а память – чужая, древняя, не человеческая. Она была мгновенной и почти невыносимой: вспышка звезд над морем, круглый зал, полный голосов, крик, шаги бегущих людей, и посреди всего – ребенок на каменной плите, вокруг которого горят знаки, а над ним склоняются двое, мужчина и женщина.

Рен отдернул бы руку, если бы мог, но не смог.

– Не сопротивляйся, – услышал он голос Иары как будто издали. – Дверь смотрит не на твою силу, а на твою правду.

Свет вспыхнул так ярко, что он на миг ослеп. Каменная дверь издала долгий низкий звук – словно глубоко под землей сдвинулся пласт воды – и начала медленно расходиться по трещине надвое.

За ней открылась тьма.

Но в этой тьме уже билось что-то светлое, далекое и живое.

И Рен понял, что все, что было раньше, – деревня, рифы, переход, тени наверху, признания Иары, – было только кругами от первого камня, а настоящий центр их судьбы начинается здесь.

Глава восьмая. Память, запертая в камне

Дверь расходилась медленно, с тем тяжким, глухим звуком, который бывает не у обычного механизма, а у чего-то гораздо древнее и страшнее, словно сама скала, слишком долго державшая в себе тайну, теперь нехотя уступала человеку лишь потому, что не могла более не уступить. Свет из трещины стал шире, разлился по полу, лег на руки Рена и Иары, на влажные стены коридора, на стертые знаки у порога, и в этом свете все вокруг вдруг сделалось не яснее, а, напротив, призрачнее, будто они стояли уже не среди камня, а на границе воспоминания.

Когда створы разошлись достаточно широко, за ними открылся длинный зал, уходящий вперед чуть под уклон. Он был гораздо старше верхних помещений башни и, казалось, не столько построен людьми, сколько вырезан из самой глубины острова. Стены его были гладкими, почти черными, но по ним тонкими жилами шло то же бледное свечение, какое Рен видел в трещине двери. Эти световые жилы тянулись, переплетались, сходились у низких ниш, где когда-то, должно быть, стояли приборы или сосуды, а теперь остались лишь каменные постаменты да странные металлические крепления, покрытые темным налетом времени. Воздух в зале был холоден и неподвижен, но в нем стоял запах не затхлости, а старой соли, мокрого железа и чего-то горького, почти лекарственного, как бывает в местах, где долго хранили нечто сильное и опасное.